Meskhi Lines

who the fuck is Brown (Sarkozy, Medvedev, Saakashvili, Obama, Alice)?

Fri, 09 May 2008 19:09:10 GMT

Thu, 01 May 2008 06:22:41 GMT

სოლოლაკის ქედს დააჯდა ღრუბელი,
აღარ იხსნება ავდარის ურდული,
ალვის ხის ძირში გროვდება ბუმბული,
ნაზი, ცელქი და... დამახრჩობელი.
ჰეი, გამგებელო, უჩინო, მაღალო!
დარის ლოდინით რად უნდა დამღალო?
სადა ხარ ჩემო ძმისგულო ალალო?
ერთად ვსთქვათ ჰარალო ჰარი ჰარალო,
მერე რა, რომ ეს სოფელი ბინდდება,
მკაცრი ლოგიკის ჩარჩოებს სცილდება,
ქორფა ბალახი იქ აბიბინდება
სადაც ცაში ალალი აფრინდება...

bindisferia sofeli

Mon, 21 Apr 2008 13:55:51 GMT

click on and say "open" to listen this song (mp3)

ბინდისფერია სოფელი თანდათან უფრო ბინდდება
რა არის ჩვენი სიცოცხლე ჩიტივით გაგვიფრინდება
ჩვენს ნასახლარზე ოდესღაც ბალახი აბიბინდება

იმასაც მოკლედ უვლია ვინც გრძლად ეგონა იარა
თოფს ჟანგი შესჭამს ჟანგს მიწა, კაცის გულს დარდი იარა,
მოვა სიკვდილი უჩინო, ერთ წამში აგვყრის იარაღს
ჩვენ რას წავიღებთ იმქვეყნად, სხვას არა წაუღია რა.

ლექსო ამოგთქომ ოხერო თორო იქნება ვკვდებოდე,
და შენ კი ჩემად სახსოვრად სააქაოსა რჩებოდე,
მოსთქომდნენ ჩემებ სწორები ფანდურის ხმაზედ ჰყვებოდნენ,
ქვეყანა მხიარულობდეს და მე საფლავში ვკვდებოდე,
მოსთქომენ ჩემებ სწორები, ფანდურის ხმასა ჰყვებოდნენ,
სახლო არ დაინგრეოდე, ცოლო არ გასთხოვდებოდე.

...

Fri, 18 Apr 2008 12:20:23 GMT

მთაში დაკარგული კვალი
სამუდამოდ დარჩა გულში,
შარშანწინდელი მწვერვალი
თითქოს გუშინ იყო, გუშინ,
თითქოს მესმის გულისცემა
აწ გაჩერებული გულის
თითქოს გუშინ ნათლისცემა
იყო ძმური სიყვარულის.

Tue, 08 Apr 2008 11:41:46 GMT

Fairy Tales

Сказка об одном эмигранте

    Люди живут повсюду, иногда и в таких местах, куда, казалось бы, не ступала нога человека. А уж куда ступала – там они так и кишат, так и роятся. Но, однако, на месте не сидят, когда есть возможность перебраться туда, где жить лучше, перебираются за милую душу. Конечно, всё это нелегко, преграды всякие, визы, границы, законы и инструкции, но остановить это дело невозможно – мигрируют и мигрируют. Кто отсюда туда – эти, значит эмигранты, а кто оттуда сюда – иммигранты.
    Эта сказка вовсе не о них, а об одном странном типе, который, в силу особенностей своего довольно трудного, чтобы не сказать противного, характера, к этой самой миграции относился очень сдержано. То есть он в принципе, не против был, но сам никуда мигрировать не желал.
    - Поедем, - говорили ему, - там хорошо, там как раз такие специалисты нужны, ну что ты здесь киснешь? Языки знаешь, не пропадешь, когда ещё такой шанс будет?
    Но типчик этот уперся, и ни в какую. И что там у него внутри происходило – непонятно, не такой уж он и патриот был ужасный, сам эту самую свою родину критиковал и в хвост и в гриву, но никуда не двигался, а попросту сказать прозябал себе понемножку, ворчал и не сдавался, хотя никто, собственно и не наступал особо.
    Проходили годы, со многими своими старыми друзьями он общался теперь только через Интернет, а на улицах, названия которых менялись с поразительной быстротой, появлялось все больше незнакомых лиц и зданий.
    И наконец до него дошло, что хотя лично он никуда и не эмигрировал, но живет он в окружении чужих и не очень то понимающих его людей, и практически уже в другой стране, а следовательно, он самый что ни на есть настоящий эмигрант.
    Вот такие вот сказки бывают иногда в реальной жизни.

personal sorrow

Sun, 06 Apr 2008 07:07:17 GMT

отцвел миндаль,
забыт Стендаль,
трещит эмаль,
воюет Аль,
давно заброшена вуаль
Тулуз-Лотрек и Пляс Пигаль
закрыт бутик Л’Этуаль,
за далью исчезает даль,
не закаляют больше сталь,
продали право и мораль,
и думает за нас Тефаль,
а мне ни капельки не жалъ,
есть у меня своя печаль:
давно не пробовал кефаль!

Tue, 01 Apr 2008 11:43:02 GMT

Fairy Tales

Сказка о загробном мире

    Пожалуй, эта сказка одна из самых распространенных.
    Пожалуй, эта сказка одна из самых распространенных среди смертных.
    И чем больше человек живет, чем больше он привыкает к тому, что он есть, тем больше совершенно неминуемый конец вызывает у него желание найти какое-либо продолжение, хотя бы и бестелесное, хотя бы с помощью переселения душ, но продолжение, продолжение, продолжение...
    Эта сказка, позволяет не задумываться над вопросами, не имеющими ответа, в нашей и без того суматошной жизни. Жил до сих пор, не совсем понятно как, но жил, ну и потом как-то устроится, а что непонятно как, так и здесь не очень понятно было.
    И только очень немногим приходит в голову, что подарок, называемый жизнью вовсе не безразмерный, и что получив жизнь от других, а не по собственной воле, другим же и надо её уступать.
    Все, что существует, существует здесь и сейчас, и даже память об ушедших от нас и дорогих нам людях, существует пока о них кто-то вспоминает, а неисчислимая толпа забытых исчезла. Исчезла и все.
    Этого не надо бояться. Не надо бояться сказок, но не стоит бояться и реальности. Не бояться смерти, не бояться забвения, ощутить себя маленьким звеном в длинной цепи. Не бояться, и жить до самого конца, не цепляясь за него.
    Лично меня научил этому мой отец. Перед смертью он встал с кровати, сказал «Что это со мной, умираю, что-ли?». После чего лег, и через несколько минут, в кровати лежало только его тело.
    Теперь он живет во мне.
    Сегодня день его рождения, я пью за него. Надеюсь, что и за меня выпьют.
    А сказки я люблю про разные весёлые приключения, без всяких теней, не вызывающих у меня доверия судей, и туманных намеков о том, что если ты живёшь по совести то тебя за это наградят.

disclaimers

Thu, 27 Mar 2008 12:15:08 GMT

my first disclaimer:
I am a lamer.
the second one:
but I'm done.

User-Controlled WEB versus WEB-controlled users or Wag The Dog

Wed, 26 Mar 2008 12:04:18 GMT

Управляемая пользователем паутина versus управляемого паутиной пользователя
или хвост виляет собакой

   Услуги предоставляемые всемирной паутиной постепенно вытесняют из нашей жизни другие способы коммуникации. Не обсуждая вопрос о том, хорошо это или плохо, и отказавшись от попыток предсказывать к чему может привести расширяемость (scalability) паутины, которая существенно зависит от роста системных характеристик, попробуем зафиксировать некоторые тенденции.

   Ресурсы, в поисках которых пользователь заходит в сеть, представляют из себя постоянно меняющееся множество постоянно индексируемое ведущими поисковыми серверами (Google, Yahoo, etc.) Ответ на вопрос, с какой целью производится индексация интернет-ресурсов очевиден – чтобы быстро ответить на запрос пользователя. Но наряду с индексацией ресурсов происходит индексация запросов. Ответ на вопрос, с какой целью производится индексация запросов пользователей менее очевиден.

   Мы знаем о том, что наши запросы индексируются такими гигантскими пауками всемирной паутины как Google.ru и Yahoo.com по подсказке, всплывающей в окне ввода запроса по мере его набора, и это несомненно является дополнительной услугой т. к. с помощью этой подсказки мы узнаём в каком контесте встречалось начало нашего запроса в запросах других пользователей. Побочным эффектом этой услуги (который мне кажется вовсе не побочным, а хорошо просчитанным) является влияние упомянутого контекста на выбор пользователя. Ты формируешь запрос «language tools» но с помощью контекстной подсказки переходишь на заинтересовавший тебя «languard network scanner». Выбор, конечно же за тобой, но недооценивать значение совершенного перехода вряд ли имеет смысл.

   В связи тенденцией индексирования наших запросов мне вспоминается старая шутка: «Why does a dog wag its tail? Because a dog is smarter than its tail. If the tail was smarter, the tail would wag the dog.»

   Кто окажется хвостом?

© Слава Месхи

ორღობეში

Fri, 21 Mar 2008 12:48:16 GMT

ორღობეში

”რატომ ბრაზობ, სოსო?”
ცისფერი მთები, ანუ თიან-შანი

ვაჟა ზაზაევიჩი ისევ დადის საქართველოს ორღობეში. ორღობეში, რომელიც საყვარელია, აუტანელია, უკვდავია - და, რაც მთავარია, ჩვენია.
- შაბიამანის პარტია მოიტანეს.
- დღეს ჩვენ განვიხილავთ ცისფერ მთებს.
- მე მხარს ვუჭერ გამყრელიძის აზრს.
- გივი არ არის?
- გივი ხომ მივლინებაშია,
- როდის იქნება?
- ასე, ერთ თვეში. შემოდით, დაელოდეთ.
ყოველთვის მოძრავი, იშვიათად წარმატებით, მაგრამ არასოდეს სიძულვილით და უიმედობით აღსავსე - ასეთი მეჩვენება ეს ჩვენი მიწა-წყალი.
მაშ, რატომ ბრაზობ, სოსო, ამ ორღობეში?
სოსო, ანუ ტიაპლიკა, ჩემი სტუდენტობის მეგობარი და უამრავი უაზრო, მაგრამ ჩემთვის ტკბილი, მოგონების გმირი, ოთარ იოსელიანის მიერ ფიზიკის ფაკულტეტის ბოსტნიდან ბოლოკივით ამოღებული და ქართულ კინოში ”ჩვეულებრივი თბილისელის” ტიპის ავტორი - ამას ხომ ვერც ერთი რეჯისორი ასწავლიდა - ტიაპლიკა ზეციდან უყურებს ამჟამინდელ საქართველოს ორღობეს და, იმედია, იცინის.
და განა მარტო ტიაპლიკა?
ზეციდან ჩვენს ორღობეს უყურებს ზეციური საქართველო, რომელიც მანამდე ჩვეულებრივი მოსახლეობა იყო, დიახ, მოსახლეობა - შოთა, სულხან-საბა, დავით გურამიშვილი, ილია და აკაკი, ვაჟა და გალაკტიონი, ტიციან და პაოლო, კოტე მარჯანიშვილი, ვერიკო, და ახლა უკვე სოფიკოც, ვაჟა ჯაფარიძე, ზალიკო ქიქოზე, მერაბ ხაბაზი...
უამრავი ჩემთვის უცნობი, მაგრამ ჯიგარი თანამემულე გვიყურებს სევდიანი ღიმილით - იქ ხომ გაბრაზება და ბოღმა არ არსებობს - გვიყურებს და გულში იძახის;
- ე, რასა შვებით, ბიჭო, ამ ორღობეში? ჩვენი სიყვარულით აშენებულს ანგრევთ?!
რა გვაქვს საპასუხოდ? ორღობეში ძალიან ცოტა რამ ჩანს.
ვისთანაც თავისუფლად, უიარაღოდ, კეთილი გულით, ქორწილში, ძეობაში და ტირილში დავდიოდი - ხვალ, ზეგ ღობის იქით აღმოჩნდება.
ეს ჩვენი ხუთი თუ ოთხი მილიონი, ოღონდ დოლარი კი არა, ცოცხალი სული, სულაც დაბალი ღობე ყოფილა თურმე.
როგორ მოხერხდა ეს ყველფერი, ვის ვუმადლოთ - აქედან ვერ ვხედავთ.
ტყუილად კი არ ამბობდნენ ჩვენი წინაპრები: ბრმა ღობეს მიადგა - შენს იქით გზა არა მაქვსო...

© ს. მესხი

Mon, 17 Mar 2008 11:55:50 GMT

полюбить простор своей темницы,
взлетев случайно вниз стремиться,
аккуратно все разложив по полкам,
деревянный пол промыв карболкой,
в чистоте больничной вдрызг напиться.
потому, что мечта не живет вечно,
скоротечна она глупа, беспечна,
легкий ветер ее с души снимет,
тебя опустит, ее подымет,
пронесет и стихнет поезд встречный.

possible worlds

Fri, 14 Mar 2008 07:20:52 GMT

Fairy Tales

Сказка о возможностях и невозможностях

Так уж повелось с самого детства, что самые прекрасные, самые волшебные сказки нам расказывают о наших возможностях. Тем более, что в детстве возможным кажется практически всё, кроме одной маленькой и далёкой неприятности, котороая со временем становится необходимой абсолютно для всех.
Манящее и ускользающее понятие возможного будоражит наше воображение в юности, и порой не обманывает, до определённого периода, наших ожиданий. И несмотря на то, что возможное и невозможное бродят по нашей жизни под ручку, неразлучные и неразличимые, об одном из них говорят, а второе лишь держат в уме.
Нам говорят: "Посмотрите, какие возможности открываются перед вами!" - деликатно умалчивая о том, что при этом становится невозможным. Действительно, звучит это дико: "Посмотрите, какие невозможности открываются перед вами!" И тем не менее, посмотреть не мешает...
Люди, которых противоречивость нашего мира раздражает настолько, что они вынуждены обитать в своем собственном - я имею в виду философов и математиков - попытались разобраться и с нашими возможностями. Один из таких сказочников, Сол Крипке, предложил теорию, в которой, кроме мира реального, существующего в данный момент, т.е. актуального, существуют и другие миры, достижимые из этого самого актульного. Вышло очень гладко - если что-то имеет место в одном из миров, достижимых из нашего актуального, то для нас это возможно. Все остальное дело техники - какой мир считать актуальным, и что это за отношение достижимости между разными мирами.
Оставив в стороне построения миров на бумаге, обратимся к нашему сказочному и противоречивому миру. Оказывается, что возможные миры Крипке окружают нас на каждом шагу.
Вот стоит рядом с уличным мусорным контейнером пожилой человек с длинным металическим щупом и большим холщовым мешком. Мимо него, по той же улице проезжает за рулем Lexus LX 570 человек в черных очках и без охранника. Совершенно очевидно, что живут они в разных мирах, и из первого не достижим второй, чего пожалуй не скажешь о достижимости в обратном направлении. Веселая школьница с встроенными в уши наушниками от встроенного в мобильник плеера и мать троих детей в халате у кухонной плиты тоже живут в разных мирах, хотя и не исключено, что в одной квартире. Мир матроны достижим из мира школьницы, но не наоборот. Мир живущих в миру, и мир постригшихся тоже различные миры, не говоря уже мире уголовном и мире высокой моды. Надо лишь расслоить наш реальный мир, разложить его по полочкам, и провести стрелки достижимости от одного к другому. И на этом кончается сказка о мире равных возможностей – одна из самых распространенных сказок для взрослых.
Что же остается после сказок, какие возможности и невозможности? Самая первая, и пожалуй главная возможность, которая нам дается по независящим от нас лично причинам - это возможность родиться. Самая удручающая невозможность - растянуть этот подарок навечно. Самая оптимистическая возможность - продлить цепочку рождений в детях. Самая реальная, к сожалению, возможность - деньги и сила, и лишь в очень редких случаях, сила духа. И самая веселая и доступная возможность - не слушать сказки о возможностях а жить в своё удовольствие.

Thu, 06 Mar 2008 10:20:45 GMT

Fairy Tales

Сказка про свободных людей и марионеток

Давным-давно, когда напившиеся волчьего молока Ром и Ремул завоевали мир от Африки до Британии и от Иберии до другой Иберии, и вовлекли в свою империю огромное, по тем временам, население, возникли два фундаментальных принципа управления этим самым населением: 1) Разделяй и Властвуй и 2) Хлеба и Зрелищ.
Империи уходят а принципы остаются.
Римскую империю разделили на европейские государства, но необходимость хлеба и зрелищ для населения не отпала. Ну какие могли быть зрелища в средневековой Европе? Ни сражений гладиаторов, ни сатурналий, ни симпозиумов в банях, не говоря уже об индустриях Голливуда и телевидения. Так и возникли, примерно в 17-м веке эти марионетки - небольшие фигурки девы Марии в средневековых мистериях, разыгрывавшихся куклами. Хлеба в средневековой Европе было мало, сценарии мистерий тоже не отличались разнообразием, но термин прижился и марионетками стали называть всё, что двигалось под управлением невидимых, или слабо видимых нитей.
В отличие от марионеток, истинно свободные люди то ли управляются своими собственными эмоциями, то ли сами управляют этими самыми эмоциями, но никак не допускают этого дерганья за ниточку.
Честно говоря, это разделение на свободных людей и марионеток кажется мне одной из самых увлекательных и страшных сказок современной цивилизации.
Правда нити уже вовсе не невидимые – это обыкновенные деньги, которые можно пощупать, и которые, как говорят, не пахнут, скорее всего в большом количестве.
Лично я ощущаю беспокойное подергивание получая очередную квитанцию или счет за коммунальные услуги, газ и электроэнергию.
Единственное утешение, это когда самые свободные лидеры самых свободных государств рассуждают о свободном выборе, и роли свободы в современной цивлизации. Они говорят, а нити видны. Даже жаль, что мистерии о безгрешной деве Марии ушли в прошлое.

Meskhi Lines Update

Thu, 28 Feb 2008 12:32:41 GMT

Fairy Tales

Сказка о разных дорогах и намерениях

Лет за 200 до нашей, пока-что все ещё текущей эры, жил один путешественник, который сказал: «Путь грешников вымощен камнями, но на конце его – пропасть ада». По тем временам дорога вымощенная камнями означала - супер, автобан, короче говоря, скоростная трасса. Видимо этот мудрец и путешественник не особенно доверял быстрым дорогам, считал, что медленный но трудный путь надежнее. Кстати, этот же мудрец сказал, что «Строящий дом свой на чужие деньги – то же, что собирающий камни для своей могилы». Большая часть наших современников, так или иначе способствующих развитию ипотечного бизнеса, содрогнулась бы от этого высказывания – но такие древности для них недостижимы.
Со временем границы понятий добра и зла становились все более расплывчатыми, но тема дорог и мест, куда они приводят, оставалась актуальной. В семнадцатом веке в книге богослова Джорджа Герберта «Jacula prudentium» прозвучало ещё одно предостережение: «Hell is full of good meaning and wishings». Вальтер Скотт повторив эту фразу в «Ламермурской невесте» (1819) сделал её настолько популярной, что в современной лексике она знакома даже тем, кто скорее близок к правилам управления транспортным средством, чем к способу выбора правильной жизенной дороги.
Кто именно впоследствии вернул эту мудрость к мощенной дороге «Hell is paved with good intentions» не так уж и важно.
Добрые намерения, появившиеся за 2000 лет на пути в ад, кажутся мне наиболее показательным атрибутом современности.
А сказка о добрых намерениях – самой удивительной и фантастичной.

Meskhi Lines Update

Thu, 21 Feb 2008 10:42:04 GMT

Fairy Tales

Сказка про независимость

Был тут у нас один субъект. То есть, у него конечно и имя было, даже несколько – одно для домашних, одно официальное, ну и кликуха, конечно. Он вообще-то на эти темы особенно не задумывался, то есть субъект он или просто Жора, не до этого было.
Но тут время подоспело, катаклизмы пошли всякие, раздача слонов и гуманитарной помощи, а под это дело документы разные требуют. Под слонов, к примеру, одни нужны, а под гуманитарную другие. А то и такое бывало, что всю очередь отстоишь, а в конце и окажется, что ты совсем не тот субъект оказался и тебе в другой стоять надо было. Образования разные стали образовываться, доселе невиданные, Соединённые Штаты Обоих Полушарий, Российская Федерация Европы и Азии, Всемирный Европейский Союз, ну и конечно Поднебесная со всей стратосферой включая Тайвань и выключая Тайбей. Сразу и не разберешься, в какой очереди стоять, особенно если у дома несколько выстроилось.
Помыкался наш субъект в нескольких сразу – одно расстройство. Всюду гонят, всюду носом не вышел. Тут ему добрые люди и шепнули на ушко – а чего бы тебе независмым бы не стать?
Помилуйте, говорит, да какая же независимость, если штаны одни а галстука и вовсе нет? А это не проблема, говорят, форму тебе дадим, на довольствие поставим, и все такое, как у людей, флаг сам выдумывай, только чтобы без хулиганства, слов там разных не пиши, и татуировки своей не копируй, а мы тебе и флаги пошьем, и охранять тебя будем.
Ну кто же от такого откажется, братцы?
Так и стал наш субъект независимым. Считай, который год пошёл, а он всё независимый да независимый. И одёжку получает исправно, и довольствие, значит, идет, пока что...
Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало. Документы не те.

шутник из Анголы

Fri, 15 Feb 2008 15:48:22 GMT

какой-то шутник из Анголы
очень любивший приколы
изобрел свой прикол
сажая на кол
адептов любви однополой.

Какой-то шутник из Анголы,
Домой воротившийся голым,
Был пьян, как скотина,
Ведь День Валентина
Не празднуют только монголы!
© cypora

какой-то шутник из Анголы
шутил-то практически голый,
и целые сутки
выдерживал шутки
голых анголок весёлых.

ах, этот шутник из Анголы,
и с ним ведь случались проколы,
и он из-за шутки
весёлой мапутки*
месяц ходил на уколы.
______________
* мапутка - жительница квартала красных фонарей в столице Мозамбика Мапуту

однажды шутник из Анголы,
под действием дроперидола
в окруженьи кутил
очень грустно шутил
и цитировал Саванаролу

Какой-то шутник из Анголы,
Услышав, что от «Кока-Колы»
Цирроз и чесотка,
В жару пьёт лишь водку
И ходит всё время весёлый.
© cypora

известный шутник из Анголы
умеренный темп баркаролы
хорошо изучил
и анголок возил
в корыте под видом гондолы.

Mon, 11 Feb 2008 15:40:22 GMT

a broken line

tremendous drive
is half alive.
no clenched fists and no high-fives,
it is the summit,
you have to sum it
up,
first sup
the tea, and down, down.
but not wind-blown.

проходя мимо них

Mon, 04 Feb 2008 09:54:48 GMT

выковыривая изюминки из булки,
направляя жизненный путь в переулки,
прохожу мимо вас как по травке в мае,
как ни странно, совсем её не приминая.
мне не нужно от вас ни одной копейки,
не скажу вам «ну-ка друг, налей-ка»,
вас, ребята, я обделил собою,
как ни хочется вам, но одной судьбою
мы не связаны, нету вас и в помине,
воробья вам не провести на мякине,
особенно, если в него стреляли,
не копил я, вот вы и не отняли.
каждый день для меня уже как последний,
я не помню давно это или намедни,
впрочем это уже совсем не важно,
хоть не очень весело, но куражно.

"Conversation in the Cathedral" - Mario Vargas Llosa

Mon, 28 Jan 2008 10:06:02 GMT

Марио Варгас Льоса, «Разговор в Соборе»
Перу и Грузия - 3
...
Сеньор Сантьяго, снова застучали в дверь, сеньор Сантьяго, и он открыл глаза, неловко провел ладонью по лицу и, так до конца и не проснувшись, пошел открывать: на пороге стояла сеньора Лусия.
- Разбудила вас? Вы уж простите, но - вы радио не слышали? что у нас происходит? - слова путались, в глазах у нее была тревога, лицо взволнованное.
- В Арекипе всеобщая забастовка, говорят, что Одрия может назначить военное правительство. Что же это будет, сеньор Сантьяго?
- Да ничего не будет, - сказал Сантьяго. - Забастовка дня через два кончится, господа из коалиции вернутся в Лиму, и все пойдет по-старому. Не бойтесь.

- Но передавали, что имеются убитые и раненые. - Глаза ее сверкали, думает он, словно она только что пересчитала убитых, увидела раненых. - В театре, в Арекипе, коалиция устроила митинг, а туда ворвались апристы, началась свалка, полицейские стали бросать гранаты. Это в "Пренсе" было, сеньор Сантьяго. Неужто революция, сеньор Сантьяго?
- Ну, а если даже и революция, чего вы так перепугались? С вами-то все равно ничего не случится, - сказал Сантьяго.
- А я не хочу, чтоб опять были апристы, - испуганно сказала сеньора Лусия. - Неужто Одрию сбросят?
- Да коалиция ничего общего с апристами не имеет, - засмеялся Сантьяго. - Коалиция - это четыре миллионера, раньше они с Одрией дружили, а теперь повздорили. Знаете, милые бранятся... И потом, чем вас не устраивают апристы?
- Они же все коммунисты и в Бога не веруют, - сказала сеньора Лусия. - Или, может, я спутала?
- Спутали, - сказал Сантьяго. - Никакие они не коммунисты и не безбожники. Коммунистов они ненавидят больше, чем вы. Но вы не тревожьтесь, они к власти не придут, Одрия еще немножко продержится.
- Вы все шутите, сеньор Сантьяго, - сказала сеньора Лусия. - Уж вы меня простите, что разбудила, я подумала: вы - журналист, может, знаете лучше. Обед сейчас подам.
Сеньора Лусия прикрыла дверь, а он сладко потянулся. Стоя под душем, он посмеивался: безмолвные черные тени прижались к окнам старого дома в Барранко, и сеньора проснулась с криком "апристы!" и, окаменев от ужаса, прижав к себе мяукающего кота, смотрела, как ворвавшиеся в дом разбойники взламывают ее шкафы, комоды, сундуки, уносят ее траченное молью барахло, пыльную рухлядь - апристы! безбожники, коммунисты! Они придут к власти, чтоб лишить порядочных людей их достояния, думает он. Бедная сеньора Лусия, думает он, знала бы ты, что моя мама, например, ни за что на свете не согласилась бы считать тебя порядочной. Он был почти одет, когда сеньора Лусия пришла опять: обед на столе. Ох, этот гороховый суп с одинокой картофелиной, затерянной в зеленой жиже, думает он, эта скудная зелень и волоконца подошвенно жесткого мяса, которое сеньора Лусия называла рагу. Радиоприемник был включен, и хозяйка слушала, прижав палец к губам: вся жизнь в Арекипе замерла, магазины и банки не работают, на Пласа-де-Армас состоялась демонстрация, а лидеры коалиции снова потребовали отставки сеньора Кайо Бермудеса, министра внутренних дел, на которого они возлагают всю ответственность за трагические инциденты, имевшие место вчера в театре "Мунисипаль"; правительство призвало население к спокойствию и предупредило, что не допустит беспорядков. Слышите, слышите, сеньор Сантьяго?
- Возможно, вы и правы, - сказал Сантьяго, - возможно, Одрия и слетит. Раньше что-то не осмеливались передавать такое.
- А если вместо Одрии будут все эти господа из коалиции, лучше будет? - сказала сеньора Лусия.
- Так же, если не хуже, - сказал Сантьяго. - Но без военных и Кайо это будет не так заметно.
- Опять вы шутите, - сказала хозяйка. - Даже политику всерьез не принимаете.
- А когда отец вошел в коалицию, ты ему не помогал? - говорит Сантьяго. - На демонстрации против Одрии не ходил?
- Я в политику не совался никогда - ни когда с доном Кайо работал, ни когда к папе вашему перешел.
- Ну, мне пора, - сказал Сантьяго. - Будьте здоровы, сеньора Лусия.
Он вышел на улицу и только теперь заметил солнце - негреющее зимнее солнце, вернувшее юность гераням крошечного садика. Напротив пансиона стояла машина, и Сантьяго, миновав ее, рассеянно отметил, что машина тронулась следом. Он обернулся. Привет, академик. Чиспас сидел за рулем и улыбался ему, как ребенок, который нашалил и теперь не знает, попадет ему за эту шалость или нет. Он распахнул дверцу, сел, и Чиспас стал хлопать его по плечу: ах, черт тебя раздери, так и знал, что встречу тебя, - и смеяться весело и нервозно.
- Да как же ты отыскал этот пансион? - сказал Сантьяго.
- Секрет фирмы. - Чиспас постучал себя пальцем по лбу, снова захохотал, но не смог скрыть, думает он, ни волнения, ни смущения. - Не сразу, академик, но все же я тебя нашел.
В светло-бежевом костюме, в кремовой рубашке, повязанной бледно-зеленым галстуком, вылощенный и свежий, он излучал силу и благополучие, а ты, Савалита, вспомнил, что третий день не менял сорочку, что башмаки у тебя не чищены уже, наверно, месяц и брюки у тебя мятые и в пятнах.
- Рассказать, как я тебя выследил, академик? Я каждую ночь торчал у "Кроники", предки думали, у меня свидания, а я тебя подкарауливал. Два раза чуть не обознался, но вчера наконец увидел, как ты входишь в подъезд. Знаешь, я не сразу решился.
- Ну да, думал, я в драку полезу, - сказал Сантьяго.
- Не в драку, но черт тебя знает, что ты можешь выкинуть. - Чиспас покраснел. - У тебя же бывают такие закидоны, тебя не поймаешь. Хорошо хоть, ты не опустился, академик.

Комната была большая, грязная, с оборванными, испачканными обоями, кровать не застелена, одежда висела на вбитых в стену крюках. Амалия увидела ширму, пачку "Инки" на тумбочке, выщербленную раковину умывальника, зеркальце, вдохнула запах мочи и вдруг поняла, что плачет. Зачем он ее сюда привел? - твердила она сквозь зубы - и еще обманул - так тихо, что он, наверно, едва слышал, - пойдем навестим моего дружка - хотел обмануть ее, заманить, как в тот раз. Амбросио сидел на развороченной кровати, и Амалия сквозь слезы видела, как он покачивает головой: не понимаешь, ничего ты не понимаешь. Что ты плачешь, спросил он ласково, из-за того, что я тебя втолкнул в дверь? - но глядел угрюмо и покаянно, так ты же упиралась, скандалила, народ бы собрался, "что за шум такой?", и что бы нам потом сказал Лудовико? Он взял с ночного столика сигарету, закурил и стал разглядывать ее, медленно скользя взглядом по ее телу, но ногам, по коленям, а когда дошел до лица, вдруг улыбнулся, и Амалию от смущения бросило в жар: вот дура-то, господи. Она изо всех сил старалась рассердиться, нахмуриться. Лудовико скоро вернется, Амалия, дождемся его и пойдем, я ж тебя не трогаю, а она: попробовал бы ты тронуть. Иди сюда, Амалия, сядь, поговорим. Даже не подумает, пусть откроет дверь, она уйдет. А он: а когда тот текстильщик привел тебя к себе, ты тоже плакала? Лицо у него стало грустным, и Амалия подумала: ревнует, злится, и почувствовала, что ее-то злость куда-то исчезла. Он был не тебе чета, сказала она, думая, что Амбросио сейчас вскочит, треснет ее, он меня не стыдился, он ее не бросал, чтоб работу не потерять, - ну, вскочи, ну, тресни, - он первым делом обо мне думал, - а сама думала: дура, ты же хочешь, чтоб Амбросио тебя поцеловал. Губы у него скривились, он выпучил глаза, бросил окурок на пол, растер его подошвой. А у нее тоже гордость есть, второй раз обмануть не удастся, а он с тоской посмотрел на нее: клянусь, Амалия, кабы он сам не умер, я бы его убил. Ага, вот сейчас он на нее кинется, вот сейчас. А он и вправду вскочил на ноги: и его, и любого другого, и она увидела, как он подходит все ближе и чуть охрипшим голосом говорит: потому что ты - моя, была и будешь. Она не двинулась с места, когда он схватил ее за плечи, а потом изо всех сил оттолкнула, так что он пошатнулся и засмеялся: Амалия, Амалия, - и снова попытался обнять ее. Так они боролись, возились, тяжело дыша, когда дверь приоткрылась и в щели возник Лудовико с совершенно убитым лицом.

Он потушил сигарету, сейчас же закурил другую, закинул ногу на ногу, сидевшие вытянули шею, чтоб не пропустить ни слова, и услышал свой собственный усталый голос: двадцать шестое объявлено нерабочим днем, директорам коллежей и школ даны инструкции вывести учеников на площадь, это уже довольно значительное число манифестантов, а сеньора Эредиа, такая высокая, такая тонкая, такая белокожая, будет смотреть на манифестацию с балкона муниципалитета, а он тем временем уже будет в ее усадьбе, будет уговаривать ее горничную: Кетита, тысячу? две? три? Но, разумеется, улыбнулся он и заметил, что все заулыбались, не к школярам обратится с речью президент страны, и горничная скажет: хорошо, за три тысячи я согласна, вот сюда - и он спрячется за ширму. Мы рассчитываем на чиновников всех государственных учреждений, хотя их не так уж много в Кахамарке, и там, за ширмой, затаясь, замерев в темноте, он будет ждать, устремив глаза на ковры, на картины, на широкую кровать с балдахином и тюлевым пологом. Он кашлянул, сел ровнее: конечно, надо организовать широкое оповещение - объявления в газетах и по радио, машины с громкоговорителями, листовки, что не может не привлечь жителей, а он будет считать минуты, считать секунды и чувствовать, как плавятся кости, как щекочут хребет капли холодного пота, и вот, наконец, она войдет, она окажется в комнате, но - тут он наклонился, добродетельно и смиренно взглянув на слушающих - поскольку Кахамарка - сельскохозяйственный центр, хотелось бы, чтобы основную массу манифестантов составили земледельцы, труженики полей, а это зависит от вас, господа. И он увидит ее - высокую, белую, нарядную, серьезную, увидит, как она, чуть покачиваясь, проплывает по коврам, скажет "до чего ж я устала" - и услышит, как она зовет Кетиту-горничную. С вашего разрешения, дон Кайо, сказал сенатор Эредиа, председатель оргкомитета, сеньор Ремихио Сальдивар, один из наших выдающихся аграриев, хочет высказать некоторые соображения в связи с... и во втором ряду поднялся коренастый, смуглый, как муравей, человек, задушенный тугой манишкой. И тотчас появится Кетита, и она ей скажет "я устала, хочу прилечь, помоги мне", и Кетита ей поможет, медленно станет раздевать ее, и он увидит и почувствует, что каждая пора ее тела воспламеняется, что мириады крошечных кратеров ее кожи начинают извержения. Прошу у вас всех прощения, и у вас, дон Кайо, в особенности, - хрипло заговорил сеньор Сальдивар: он человек действия, речи говорить не мастер, куда ему до Блохи-Эредиа, и сенатор захохотал, и все подхватили, и он приоткрыл рот, собрал морщинами лоб, и вот она - белокожая, голая, изящная, серьезная, стоит неподвижно, пока Кета, опустившись на колени, осторожно стягивает с ее ног чулки, и все расцвели улыбками, оценив мастерство дона Ремихио, который речи говорить не мастер, и как в замедленной съемке, грубые, большие, смуглые руки горничной будут скользить по белым, белым, белым ногам, а дон Ремихио с выражением священной торжественности на лице сказал, что, переходя к делу, может заверить сеньора Бермудеса, что они все продумали, приняли все надлежащие меры, и что беспокоиться решительно не о чем. Потом она растянется на кровати, и он сквозь полупрозрачный тюль различит ее безупречность и белизну и услышит: ты тоже разденься, Кета. Хорошо, конечно, что придут школьники и чиновничество, но всех площадь не вместит, так что пусть лучше они занимаются своим делом. Кетита тоже разденется - "скорей, скорей", - и он увидит, как она, высокая, тугая, гибкая, смуглая, снимает через голову блузку и сбрасывает туфли, - "быстрей, быстрей", - которые без стука лягут на ковер. Дон Ремихио Сальдивар рассек воздух ладонью: площадь заполним мы, аграрии, а не городские власти, жители Кахамарки желают, чтобы у президента остались самые благоприятные впечатления от нашего края. И Кетита подбежит, подлетит к кровати, длинные руки разведут в стороны тюль, ее крупное, смуглое тело мягко скользнет на простыню: послушайте, что я вам скажу, сеньор Бермудес. Сальдивар перестал рубить воздух ладонью, благодушно-задорный тон сменился важно-высокомерным, движения сделались округло величавыми, и все заслушались: земледельцы нашего департамента, равно как и коммерсанты и специалисты, отлично сработались за время подготовки к визиту. А он выйдет из-за ширмы и приблизится, горя свечою, к тюлевому пологу, и увидит, и сердце его замрет, как перед смертью: знайте, сеньор Бермудес, что мы выведем на площадь сорок тысяч, ни на одного человека меньше. И вот у него на глазах они будут целоваться, вдыхая запах друг друга, пропитываясь этими запахами, свиваясь клубком, а дон Ремихио Сальдивар замолчал, доставая сигарету, ища спички, но депутат Аспилькуэта поднес ему огня: и дело тут не в людях, сеньор Бермудес, а в том, как этих людей доставить на площадь, о чем он уже говорил Блохе-Эредиа, раздался смех, и снова он автоматически растянул губы, собрал морщины на щеках и у глаз. Никак не собрать потребное количество грузовиков и автобусов, чтобы привезти, а потом развезти людей по имениям и фермам, и дон Ремихио Сальдивар выпустил клуб дыма, от которого лицо его на миг стало белесым: двадцать грузовиков мы заказали, но нужно во много раз больше. Он чуть подался вперед: об этом, сеньор Сальдивар, можете не беспокоиться, в этом вопросе вам пойдут навстречу. Белые руки, смуглые руки, толстые губы - тонкие губы, соски шероховатые и напрягшиеся - соски мягкие, почти прозрачные, маленькие, ляжки цвета дубленой кожи - ляжки белые, с чуть просвечивающей сеткой вен, волосы иссиня-черные, гладкие - золотое руно; командование округом предоставит вам любое количество транспортных средств, сеньор Сальдивар, вот и прекрасно, сеньор Бермудес, мы об этом и хотели вас просить, с грузовиками мы устроим на площади такое, чего Кахамарка сроду не видела. А он: можете рассчитывать на это, сеньор Сальдивар. Однако, господа, хотелось бы обсудить с вами еще один вопрос.

- Я не успел рассердиться, - сказал Сантьяго. - Ты застал меня врасплох.
- Отец скрывается, - сказал Чиспас, вмиг согнав с лица улыбку. - Аревало спрятал его у себя в имении. Хочу тебя предупредить.
- Скрывается? - сказал Сантьяго. - Из-за той истории в Арекипе?
- Эта собака Бермудес уже месяц назад обложил нас намертво, - сказал Чиспас. - За отцом ходили по пятам, днем и ночью. Попейе вывез его из города в своем автомобиле. Надеюсь, они не додумаются искать его в усадьбе Аревало. Хочу, чтоб ты знал, где он, мало ли что.
- Дядя Клодомиро говорил мне, что он вступил в коалицию и на ножах с Бермудесом, - сказал Сантьяго. - Но я не думал, что дело зашло так далеко.
- Ты же видишь, что творится в Арекипе, - сказал Чиспас. - Они стоят насмерть: всеобщая забастовка до тех пор, пока Бермудеса не отправят в отставку. И они этого добьются. Представь, отец собирался на их митинг, Аревало отговорил его буквально в последний момент.
- Ничего не понимаю, - сказал Сантьяго. - Разве папаша Попейе тоже враждует с Одрией? Ведь он же лидер одристов в сенате?
- Официально - да, - сказал Чиспас, - но на самом деле он тоже сыт всей этой мерзостью по горло. Он очень хорошо показал себя в истории с отцом. Лучше, чем ты, академик. Сколько всякого свалилось на старика за это время, а ты так и не зашел ни разу.
- Он болен? - сказал Сантьяго. - Клодомиро мне ничего...
- Не болен, но загнан в угол, - сказал Чиспас. - Сначала ты отколол номер со своим уходом, а потом началось кое-что похлеще. Эта сволочь Бермудес заподозрил отца в том, что тот состоял в заговоре Эспины, и вцепился в него мертвой хваткой. Гадит как может.
- А, это я знаю, - сказал Сантьяго. - Клодомиро говорил мне, что с лабораторией расторгли контракт на поставку чего-то там в армейские интендантства.
- Да это что! - сказал Чиспас. - Со строительными подрядами дела еще хуже. Ссуды нам не дали, счета арестовали, а по векселям извольте платить, и еще требуют, чтобы работы велись по прежнему графику, а не то грозят соглашение расторгнуть - не выполняем якобы условий договора. Настоящая война. Но наш старик не сдается, не из такого он теста, чтобы спасовать. Он вступил в коалицию и...
- Я счастлив, что старик расплевался с правительством, - сказал Сантьяго. - И что ты больше не поддерживаешь Одрию.
- Мы пузыри пускаем, из последних сил барахтаемся, а ты счастлив, - улыбнулся Чиспас.
- Как там мама? Как Тете? - сказал Сантьяго. - Клодомиро говорил, у нее роман с Попейе. Это правда?
- Уж кого ты порадовал своим уходом, так это дядюшку Клодомиро, - засмеялся Чиспас. - Он к нам теперь через день ходит, - как же, надо ведь рассказать, что ты, где ты. Да, Тете встречается с конопатым. Ей теперь даже разрешают обедать по субботам с ним в городе. Дело идет к свадьбе, как я понимаю.
- Мама, наверно, на седьмом небе, - сказал Сантьяго. - Она всегда мечтала выдать ее за Попейе.
- Ладно, теперь ты мне ответь. - Чиспас хотел выдержать беспечный тон, но лицо его густо покраснело. - Когда ты кончишь дурить? Когда вернешься домой?
- Никогда, - сказал Сантьяго. - Не будем об этом.
- А почему "никогда"? - Он пытался прикинуться удивленным, Савалита, он хотел уверить тебя, что не верит тебе. - Чем тебе так насолили предки, что ты не хочешь с ними жить? Хватит дурака-то валять.
- Ругаться я с тобой не буду, - сказал Сантьяго. - Лучше отвези-ка меня в Чоррильос, заберем там одного парня из нашей редакции, мы должны с ним вместе сделать репортаж.
- Никто не собирается с тобой ругаться, - сказал Чиспас, - но, ей-богу, тебя не поймешь. Ни с того ни с сего чуть ли не ночью уходишь из дому, за все время ни разу не был, рассорился со всей семьей на ровном месте. Блажь какая-то. Как это все понимать?
- Ты не поймешь, - сказал Сантьяго. - Поехали лучше в Чоррильос, уже поздно. У тебя есть время?
- Ладно, - сказал Чиспас. - Ладно, академик, в Чоррильос я тебя отвезу.
Он включил зажигание и радио: передавали сообщение о ходе забастовки в Арекипе.

- Извиняюсь за беспокойство, но мне надо вещи собрать, уезжаю. - Голос и лицо у него были такие, словно уезжал он прямиком на тот свет. - Привет, Амалия.
Не глядя на нее, как будто она была предметом обстановки, который он всю жизнь видел в своей комнате, Лудовико опустился на колени и вытащил из-под кровати чемодан, стал складывать в него развешанные на крюках вещи. Амалия испытывала жгучий стыд: он и не удивился, застав тебя тут, он знал, что встретит тебя тут, он предоставляет Амбросио свою комнату для... и все это брехня, что они условились встретиться. Лудовико пришел неожиданно. Амбросио было вроде неловко. Он сидел на кровати, курил и смотрел, как Лудовико швыряет в чемодан рубашки и носки.
- Вызывают, тащат, везут, - приговаривал он. - Что за жизнь, что за жизнь.
- Куда ты отправляешься? - спросил Амбросио.
- В Арекипу, - пробурчал Лудовико. - Эти, из коалиции, собираются устроить манифестацию против правительства. Похоже, будет заваруха. С этими горцами никогда ничего не знаешь: начинается манифестацией, а кончится революцией.
Он швырнул в чемодан майку и мрачно вздохнул. Амбросио поглядел на Амалию и подмигнул ей, но она отвернулась.
- Тебе смешно, негр, тебя-то это не касается, - сказал Лудовико. - Конечно, ты выбился наверх, а про тех, кто служит, и не вспоминаешь. Побыл бы в моей шкуре, по-другому бы запел.
- Не принимай близко к сердцу, - сказал Амбросио.
- Да, поглядел бы я на тебя, когда б тебя в твой законный выходной выдернули - "самолет в пять". - Он тоскливо посмотрел на Амбросио, потом на Амалию. - Зачем? На сколько? Ничего не известно. И что там вообще творится, в Арекипе этой?
- Да ничего не творится, прокатишься, посмотришь новые места, - сказал Амбросио. - Смотри на это как на экскурсию. Иполито с тобой?
- Со мной, - сказал Лудовико, запирая чемодан. - Ах, негр, негр, как было славно, когда мы работали при доне Кайо. До самой смерти жалеть буду, что меня перевели.
- Сам виноват, - засмеялся Амбросио. - Не ты ли все время ныл, что времени ни на что не остается? Не вы ли с Иполито просили о переводе?
- Ну, ладно, располагайтесь, - сказал Лудовико, и Амалия чуть не сгорела со стыда. - Когда будешь уходить, ключ отдай донье Кармен, она у ворот. - Он мрачно помахал им на прощанье и открыл дверь. Амалия почувствовала, как волна ярости захлестнула все ее тело, и поднявшийся на ноги Амбросио, увидев, какое у нее сделалось лицо, замер.
- Он знал, что я здесь, он не удивился, когда увидел меня. - И глаза ее и руки грозили Амбросио. - Это все брехня, что ты его ждал, он тебя пускает в комнату для...
- Он не удивился, потому что я ему сказал, что ты моя жена, - сказал Амбросио. - Неужели ж я со своей женой не могу прийти сюда, как захочу?
- Никакая я тебе не жена и не была никогда, - кричала Амалия. - Кем ты меня перед ним выставил?
- Лудовико мне все равно как брат, и я у него как у себя дома, - сказал Амбросио. - Чего чепуху-то молоть. Я могу тут делать все, что мне вздумается.
- Он решил, наверно, что я какая-нибудь уличная, он даже и не смотрел в мою сторону, и руки не подал. Он подумал, что...
- Руки он тебе не подал, потому что знает, как я ревнив, - сказал Амбросио. - И не смотрел на тебя, чтоб меня не дразнить. Брось Амалия, брось.

Официант подал ему стакан воды, и он, на мгновение умолкнув, отпил глоток, прокашлялся: правительство признательно всем гражданам Кахамарки и особенно - членам оргкомитета по встрече президента за их усилия, направленные на то, чтобы визит главы государства стал первостепенным политическим событием, и решил, и увидел за тюлевой дымкой стремительную череду новых лиц, новых тел, но событие это неизбежно повлечет за собой крупные расходы, и было бы неразумным обременять ими граждан Кахамарки, которые и так потратили немало времени и сил. В наступившей тишине он слышал учащенное дыхание тех, кто внимал ему, и видел, как в устремленных на него глазах зажглось хитроватое любопытство: она - и Маловия, она - и Карминча, она - и Китаянка. И снова покашлял, и снова чуть обозначил улыбку: а поскольку министерство поручило ему передать в распоряжение комитета некую сумму, компенсирующую эти траты, и тотчас выросла фигура дона Ремихио Сальдивара, она - и Ортенсия, ни слова больше, сеньор Бермудес, и он почувствовал во рту сгусток вязкой и тягучей, как семя, слюны. Еще когда только учреждался наш комитет, префект обещал выхлопотать компенсацию за наши расходы, и дон Ремихио Сальдивар с величавой надменностью словно что-то оттолкнул от себя, и уже тогда мы решили отказаться от этой компенсации. Одобрительный шумок, провинциальная спесь на лицах, а он приоткрыл рот, сощурился: но вам недешево обойдутся, сеньор Сальдивар, эти привозы-увозы крестьян, довольно и того, что вы потратитесь на банкеты и сам прием, и гул стал негодующим, и парламентарии Кахамарки обиженно заерзали в креслах, и дон Ремихио Сальдивар снова с великолепным презрением взмахнул руками: мы не возьмем у правительства ни гроша, обойдемся! Мы примем президента на свой счет, таково их единогласное решение, их фонда с лихвою хватит на все издержки, Кахамарка не нуждается в подачках, чтобы достойно встретить Одрию. Он встал, склонил голову, и силуэты за тюлем растаяли, как дым: он не смеет настаивать, он вовсе не хотел обидеть граждан Кахамарки и от имени президента благодарит их за рыцарское великодушие и щедрость. Уйти еще было нельзя, потому что официанты с подносами влетели в гостиную. Он стоял в самой гуще людей, пил апельсиновый сок, двигал морщинами в ответ на шутки. Знайте наших, сеньор Бермудес, и дон Ремихио Сальдивар подвел к нему носатого седого человека: доктор Лануса за свой счет заказал пятнадцать тысяч флажков, не говоря уж о том, что наравне со всеми внес свою долю в фонд комитета. И представьте, сеньор Бермудес, вовсе не потому, что добился, чтобы шоссе прошло вплотную к его усадьбе, засмеялся депутат Аспилькуэта. Все засмеялись, и сам доктор Лануса тоже. Ох уж эти кахамаринцы, для красного словца не пожалеют и отца. Да, господа, вы действуете с размахом, сказал он. Ну, сеньор Бермудес, в порядке ли у вас печень? - и он увидел искрящиеся весельем глаза депутата Мендиэты над стаканом пива, - мы вам приготовили знатное угощение. Он взглянул на часы: ох, как поздно! сожалею, господа, но мне пора. Руки, лица, "очень было приятно познакомиться", "до скорого свидания". Сенатор Эредиа и депутат Мендиэта проводили его до лестницы, где топтался смуглый толстячок с искательным выражением лица. Позвольте представиться, дон Кайо, - инженер Лама, и он подумал: должность? сделка? ходатайство? - член комитета. Очень приятно, чем могу быть полезен? Простите, что выбрал такое неподходящее время, дон Кайо, но мой племянник, и мать совершенно потеряла голову, упросила меня. Улыбкой он ободрил его и достал записную книжку: ну, так что же натворил ваш племянник? Мы с таким трудом отправили его в университет Трухильо, а там он попал в дурную компанию, связался с проходимцами, а ведь до этого никогда не лез в политику. Хорошо, я лично займусь им. Как зовут? где его арестовали - в Трухильо или в Лиме? Спустился по лестнице, а на проспекте Колумба уже зажглись фонари. Амбросио и Лудовико покуривали у дверей. Увидев его, бросили сигареты. В Сан-Мигель.

- Первый поворот направо, - сказал Сантьяго. - Вон эта желтенькая развалюха. Вот. Тормози.
Он нажал кнопку звонка, просунул голову в щель и увидел на площадке лестницы Карлитоса в пижамных штанах и с полотенцем на плече. Вернулся к машине.
- Чиспас, если торопишься, поезжай, мы доберемся в Кальяо на такси, газета нам оплачивает дорогу.
- Я вас отвезу, - сказал Чиспас. - Ну, теперь-то мы с тобой будем видеться? И Тете по тебе соскучилась. Можно мне ее как-нибудь прихватить? Или ты и на нее взъелся?
- Да ни на кого я не взъелся, - сказал Сантьяго, - ни на нее, ни на стариков. Я скоро заеду повидаться. Я хочу только, чтоб вы усвоили: я буду жить отдельно, и чтобы свыклись с этим.
- Сам прекрасно понимаешь, что они никогда с этим не свыкнутся, - сказал Чиспас. - Ты отравил им существование, так что, академик, лучше брось свою фанаберию.
Но тут на улицу вышел Карлитос, растерянно взглянул на машину, на Чиспаса, и тот замолчал. Сантьяго распахнул дверцу: садись, садись, знакомься, это мой брат, он нас отвезет. Залезайте, сказал Чиспас, мы все поместимся. Он рванул с места вдоль трамвайных путей, и некоторое время все молчали. Чиспас протянул сигареты, думает он, и Карлитос искоса поглядел на нас, рассматривая поблескивающий никель, яркие чехлы, безупречную элегантность Чиспаса.
- Ты даже не заметил, что у меня новый автомобильчик, - сказал Чиспас.
- Да, верно, - сказал Сантьяго. - А "бьюик" продали?
- Нет, этот драндулет - мой собственный. В рассрочку купил. Еще месяца не проездил. А зачем вам в Кальяо?
- Интервью с начальником таможни, - сказал Сантьяго. - Мы с Карлитосом делаем статью о контрабанде.
- А-а, - сказал Чиспас и, помолчав, добавил: - Знаешь, мы теперь покупаем "Кронику", только не знаем, где твои статьи. Почему не подписываешь своим именем? Стал бы знаменитостью.
Помнишь, Савалита, какие весело-изумленные глаза сделались у Карлитоса, помнишь, как неловко тебе стало после этих слов? Чиспас пересек Барранко, Мирафлорес, свернул на проспект Пардо. Разговор шел с долгими мучительными паузами, а Карлитос вообще помалкивал, поглядывал на братьев с ироническим недоумением.
- Чертовски, наверно, интересно быть журналистом, - сказал Чиспас. - Я бы не смог, для меня и письмо написать - мука. А ты, Сантьяго, попал в свою стихию.
Перикито с фотоаппаратами через плечо поджидал их в дверях таможни, чуть поодаль стоял редакционный пикап.
- Как-нибудь на днях, в это же время заеду, - сказал Чиспас. - Вместе с Тете. Идет?
- Идет, - сказал Сантьяго. - Спасибо, что подбросил нас.
Чиспас, помявшись в нерешительности, открыл было рот, но ничего не сказал, а только помахал на прощанье. Сантьяго и Карлитос посмотрели вслед разбрызгивавшей лужи машине.
- Он и правда твой брат? - Карлитос недоверчиво покрутил головой. - Так твое семейство деньги гребет лопатой?
- Чиспас сказал, что они на краю пропасти.
- Хоть бы денек побыть на таком краю, - сказал Карлитос.

- Ну, что ж вы, черти, - сказал Перикито, - полчаса жду. Слыхали новости? Военное правительство. Это из-за волнений в Арекипе. Требуют отставки Бермудеса. Одрии - конец.
- Чему ты радуешься? - сказал Карлитос. - Одрии - конец, а чего начало?

© Марио Варгас Льоса
© Перевод с испанского А. Богдановского

My Windows 2007

Sun, 27 Jan 2008 17:07:57 GMT

My window (kitchen): homemade “Saperavi” and homemade “chacha” (grappa) flavoured with “qondari” (thyme)

especially for The Deli

"Conversation in the Cathedral" - Mario Vargas Llosa

Fri, 25 Jan 2008 09:10:37 GMT

Марио Варгас Льоса, «Разговор в Соборе»
Перу и Грузия - 2

...
- Только пришел, дон Кайо, примете его?
- Приму. Через секунду дверь отворилась - золотистые кудряшки, гладкие, пухлые розовые щечки, упругий бесшумный шаг. Теноришка, подумал он, херувимчик, евнух.
- Чрезвычайно рад, сеньор Бермудес, - протягивал руку, улыбался и кланялся, сейчас поглядим, долго ль ты будешь радоваться. - Надеюсь, вы помните меня, в прошлом году вы...
- Разумеется, помню. Поговорим прямо здесь, если не возражаете. - Он подвел гостя к тому самому креслу, на котором недавно сидел Лосано. - Вы курите? Прошу. Тот торопливо вытащил сигарету, достал свою зажигалку, с полупоклоном щелкнул ею.
- Я как раз собирался посетить вас, сеньор Бермудес. - Тальио беспрестанно двигался, ерзал в кресле, сидел как на иголках.
- Сердце сердцу весть подает, - сказал он с улыбкой. Увидел, что Тальио кивнул и открыл рот, и не дал ему сказать ни слова - протянул пачку газетных вырезок. Тот с преувеличенным удивлением взял ее, принялся сосредоточенно перебирать, кивая. Кивай, кивай, делай вид, что читаешь, макаронник поганый.
- Да-да, я видел, это ведь насчет беспорядков в Буэнос-Айресе. - Теперь перестал ерзать, замер, застыл. - Есть правительственное сообщение по этому поводу? Мы его немедленно распространим.
- Все газеты опубликовали сообщение АНСА, вы обскакали все остальные агентства, - сказал он. - Сорвали, должно быть, недурной куш? Он улыбнулся и поймал ответную улыбку Тальио, но счастья в ней уже не было, воспитанный ты человек, евнух, и щеки стали еще красней.
- Мы-то считали, что лучше было бы не рассылать эту информацию в газеты, - сказал он. - Апристы забросали камнями посольство своей родной страны. Весьма прискорбный факт, не правда ли? Зачем об этом трубить?
- Я, по правде говоря, был удивлен, что напечатана только телеграмма АНСА. - Он плечами пожимал, руками разводил.
- Мы включили ее в наш бюллетень потому лишь, что никаких указаний на этот счет не получали. Телеграмма прошла через Службу информации, сеньор Бермудес. Надеюсь, мы не совершили никакой ошибки, сеньор Бермудес?
- Все информационные агентства придержали эту телеграмму, все, кроме АНСА, - горестно сказал он. - И это при наших-то с вами добрых отношениях, сеньор Тальио.
- Но телеграмма вместе со всеми остальными прошла через ваше ведомство, сеньор Бермудес. - Раскраснелся, забыл про улыбки, почуял, что жареным запахло. - Никаких замечаний, никаких указаний нам не давали. Прошу вас, вызовите доктора Альсибиадеса, я хочу разрешить это недоразумение немедленно.
- Наше ведомство не оценивает информацию, - он потушил сигарету и очень медленно закурил снова, - а только подтверждает получение, сеньор Тальио.
- Но если бы доктор Альсибиадес предупредил меня, я бы не стал включать эту телеграмму в информационный бюллетень, мы всегда так поступали. - Теперь встревожился не на шутку, растерялся, заволновался. - У нашего агентства и в мыслях не было распространять сведения, которые могут огорчить правительство. Но ведь мы не ясновидящие, сеньор Бермудес.
- Мы не даем никаких инструкций, - сказал он, увлеченно разглядывая кольца дыма, белые горошины на галстуке Тальио. - Мы лишь по-дружески, и в самых крайних случаях, рекомендуем не распространять сведения, роняющие престиж страны.
- Ну да, ну конечно, сеньор Бермудес. - Вот и ухватило кота поперек живота. - Я всегда выполнял все рекомендации доктора Альсибиадеса. Но на этот раз ни слова не было сказано, даже намека не было. Я прошу вас...
- Правительство не стало вводить предварительную цензуру именно затем, чтобы не причинять вреда агентствам, - сказал он.
- Если вы не вызовете доктора Альсибиадеса, мы никогда не восстановим истину. - Ну, Робертито, запасайся вазелинчиком, пришел твой час. - Пусть он даст объяснения вам и мне. Пожалуйста, я ничего не понимаю, сеньор Бермудес.

- Я сам закажу, - сказал Карлитос и, обращаясь к официанту: - Немецкого пива, этого, в жестянках. Он прислонился к стене, сплошь оклеенной страницами "Нью-Йоркера". Лампа с рефлектором освещала всклокоченную голову, выпученные глаза, заросшее двухдневной щетиной лицо, нос, покрасневший от пьянства, думает Сантьяго, и от насморка.
- Оно, наверно, дорогое? - сказал Сантьяго. - У меня, знаешь, сейчас с деньгами туговато.
- Я угощаю, - сказал Карлитос. - Я только что расхвалил этих сволочей в статье. А ты знаешь, что сегодня вечером погубил свою репутацию, явившись сюда со мной? Большая часть столов пустовала, но из-за плетеной занавески, перегораживавшей зал надвое, доносились голоса, у стойки бара человек без пиджака пил пиво, и кто-то, невидимый в темноте, наигрывал на рояле.
- Случалось мне здесь оставлять жалованье целиком, - сказал Карлитос. - В этом вертепе я как рыба в воде.
- А я впервые в "Негро-негро", - сказал Сантьяго. - Здесь что, правда, собираются художники и писатели?
- Непечатающиеся писатели, невыставляющиеся художники, - сказал Карлитос. - Когда я был еще совсем желторотым, я шел сюда как верующий к причастию. Садился вон туда, в уголок, смотрел, слушал, а если узнавал по фотографии писателя, сердце мое билось учащенно. Мне хотелось быть поближе к гениям, хотелось, чтоб частица их гениальности меня осенила.
- Так ведь ты сам пишешь, - сказал Сантьяго. - Пишешь и печатаешься, я читал твои стихи.
- Собирался писать, собирался печататься, - сказал Карлитос. - Поступил в "Кронику" и изменил призванию.
- Ты предпочел журналистику? - сказал Сантьяго.
- Я предпочитаю выпить, - засмеялся Карлитос. - Журналистика - это не призвание, а крах всех надежд. Скоро ты сам это поймешь. Он весь сжался, и там, где только что была его голова, появились рисунки, карикатуры и английские буквы заголовков, и гримаса исказила его лицо, Савалита, пальцы судорожно впились в столешницу. Он тронул Карлитоса за руку: тебе нехорошо? Карлитос выпрямился, снова привалился затылком к стене.
- Наверно, язва моя дает себя знать. - Теперь за правым ухом у него был небоскреб, а за левым - человек-ворон. - Наверно, выпить надо. Ты думаешь, я пьяный, а у меня капли во рту не было. Это твой последний друг, Савалита, и он - в больнице с белой горячкой. Завтра уж обязательно навестишь его, отнесешь ему что-нибудь почитать.
- Я садился за столик и чувствовал себя в Париже, - сказал Карлитос. - Я мечтал, как однажды окажусь в Париже и - бац! - непостижимым образом стану гением. Однако никуда я не поехал, Савалита, и вот сижу перед тобой, и у меня схватки, как при родах. Интересно, кем ты хотел быть, пока тебя не прибило к нашему берегу?
- Адвокатом, - сказал Сантьяго. - Нет, пожалуй, - революционером. Коммунистом.
- Журналист и коммунист, по крайней мере, рифмуется, а вот поэт и журналист - нет, - засмеялся Карлитос. - Меня, кстати, выперли со службы за то якобы, что я коммунист. А не выперли бы, я бы не пошел в газету и продолжал писать стихи.
- Знаешь, что такое белая горячка, Амбросио? - говорит Сантьяго. - Это когда ты ни о чем не желаешь знать, когда тебе ничего не хочется и не надо.
- А я такой же коммунист, как ты - китайский император, - сказал Карлитос. - Это самое пикантное: я так и не знаю, за что же все-таки меня выперли. Однако выперли, и вот я сижу перед тобой - пьяница с язвой желудка. Твое здоровье, хороший мальчик. Твое здоровье, Савалита.

Сеньорита Кета была хозяйкина лучшая подруга, она чаще всех появлялась в Сан-Мигеле, и ни одни гости без нее не обходились. Она была высокая, длинноногая, рыжая - крашеная, говорила Карлота, - смуглая, фигуристая, поярче была, чем сеньора Ортенсия, и одевалась смелей, и вела себя, выпивши, пошумней. Самый шум от нее был, когда приходили гости, самая была заводная и танцевала до упаду, и уж она-то предоставляла своим кавалерам полную волю и сама же их подстрекала: прижималась, ерошила им волосы, дышала в ухо, усаживалась, бесстыжая, на колени. Без нее никакое веселье не клеилось. В первый раз увидев Амалию, она долго ее разглядывала с непонятной какой-то улыбочкой, задумчиво так рассматривала с головы до ног, и Амалия еще удивилась, чего это она? Значит, ты и есть та знаменитая Амалия, наконец-то я с тобой познакомилась. Чем это она знаменита? Ну, как же, засмеялась та, разбиваешь сердца, сводишь мужчин с ума. Тоже вроде бы с приветом, но, видно, незлая и симпатичная. Они с сеньорой если не развлекались по телефону, то сплетничали. Влетала в дом, в глазах - шальной огонек, и начиналось: ох, я тебе такое расскажу! И из кухни Амалия слышала, как они перемывают кости всем своим знакомым, все высмеивают, над всеми потешаются. Она и их с Карлотой вгоняла в краску своими шуточками. Но зато была добрая: когда посылала за чем-нибудь к китайцу в лавочку, всегда давала соль или два. А однажды, когда у Амалии был выходной, посадила ее в свою белую машинку, подвезла до самой остановки.

- Альсибиадес лично звонил в ваше агентство и просил не рассылать телеграмму из Буэнос-Айреса по газетам, - вздохнул он, потом улыбнулся едва заметно. - Я бы не стал вас беспокоить, если б уже не велось следствие.
- Но этого не может быть. - Тугие щеки словно опали, язык вдруг стал заплетаться. - Мне звонил?.. Но ведь секретарша передает... Доктор Альсибиадес лично звонил?.. Я не понимаю, каким образом...
- Каким образом могла не попасть к вам телефонограмма? - без всякой иронии пришел он к нему на помощь. - Я так и думал. Кажется, Альсибиадес разговаривал с кем-то из редакторов.
- Из редакторов? - Ни тени прежнего улыбчивого апломба, ни следа былой победительности. - Не может быть, сеньор Бермудес. Я совершенно сбит с толку... Поверьте, мне очень жаль. Вы не знаете, с кем именно из редакторов говорил доктор? У меня всего два сотрудника... и в конце концов, я клянусь вам, подобное не повторится.
- Я и сам был, признаться, удивлен, потому что у нас с АНСА всегда было полное взаимопонимание, - сказал он. - Радио и Служба информации покупают у вас информационные бюллетени. Правительство платит за это деньги, как вы знаете.
- Разумеется, разумеется, сеньор Бермудес. - Давай теперь, разыгрывай негодование, теноришка, начинай свою сольную партию. - Вы позволите? - кивок на телефон. - Я немедленно выясню, кто разговаривал с доктором Альсибиадесом. Мы сейчас же все установим, сеньор Бермудес.
- Сядьте, не волнуйтесь. - Он улыбнулся ему, протянул сигареты, поднес огня. - Мы со всех сторон окружены врагами, возможно, что и в вашем агентстве работает тот, кто нас не любит. Следствие все расставит по своим местам, сеньор Тальио.
- Но эти мои редакторы - мальчишки, которые... - он огорченно замолк, - ну, короче говоря, я все выясню сегодня же. В дальнейшем пусть доктор Альсибиадес связывается непосредственно со мной.
- Да, так, конечно, будет лучше, - сказал он, словно по рассеянности устремив задумчивый взгляд на трепетавшие в пальцах Тальио вырезки. - Печально, что у меня возникли неприятности. И президент и министр непременно спросят меня, почему мы покупаем информацию у агентства, причиняющего столько хлопот. А ведь это я отвечаю за контракт с АНСА. Сами понимаете...
- Именно поэтому, сеньор Бермудес, я так растерян... - Да уж, ты бы хотел сейчас оказаться за тысячу миль отсюда. - Того, кто разговаривал с доктором, я уволю сегодня же.
- ... Что все это наносит ущерб нашему строю, - сказал он, как бы делясь с собеседниками невеселыми потаенными думами. - Наши враги не преминут воспользоваться такой информацией, появившейся в газетах. А у нас и так с ними много возни. А теперь еще и друзья подбрасывают проблемы. Разве это справедливо?
- Это не повторится, сеньор Бермудес. - Вытащил небесно-голубой платок, яростно вытер руки. - Можете быть совершенно уверены, уж в этом, сеньор Бермудес, можете не сомневаться.

- Я люблю подонков. - Карлитос вдруг снова согнулся пополам, словно его пнули под ложечку. - Уголовная хроника меня развратила.
- Хватит на сегодня, - сказал Сантьяго. - Пойдем-ка отсюда, лучше будет. Но Карлитос распрямился и улыбнулся:
- Ничего, от второй кружки рези стихают, я прихожу в норму, ты просто меня не знаешь. Мы ведь впервые с тобой выпиваем? - Да, Карлитос, думает он, это было впервые. - Очень уж ты серьезный юноша, Савалита, кончил работу и - привет, никогда не посидишь, не выпьешь с нами, с неудачниками. Бежишь от нашего тлетворного влияния?
- Я едва дотягиваю до получки, - сказал Сантьяго. - Если буду шататься с вами по кабакам, нечем будет с хозяйкой расплатится.
- Ты разве один живешь? - сказал Карлитос. - Я думал, ты маменькин сынок. И родных нет? А сколько ж тебе лет? Молодой еще, да?
- Слишком много вопросов, - сказал Сантьяго. - Родные у меня есть, а живу я один. А ты мне лучше скажи, как это вы умудряетесь напиваться и к девицам ходить на ваше жалованье? Я никак не пойму.
- Тайны ремесла, - сказал Карлитос. - Искусство брать в долг и одалживать. А у тебя, значит, баба есть, раз ты не ходишь с нами?
- Ты еще спроси, бросил ли я онанизмом заниматься, - сказал Сантьяго.
- Если бабы у тебя нет и в бордель не ходишь, только это и остается, - сказал Карлитос. - Или, может, ты мальчиками увлекаешься? Он опять скрючился, а когда разогнулся, все лицо его размякло, разъехалось, потеряло очертания. Он привалился заросшим косматым затылком к стене, посидел минуту с закрытыми глазами, а потом, порывшись в карманах, что-то достал, поднес к носу, глубоко вдохнул. Некоторое время он так и оставался - голова закинута, рот полуоткрыт, на лице - хмельное умиротворение. Потом открыл глаза, насмешливо посмотрел на Сантьяго:
- Чтоб брюхо не болело. Чего ты так испугался? Я ж это не проповедую.
- Хочешь потрясти мое воображение? - сказал Сантьяго. - Зря стараешься. Я знаю, что ты пьяница и кокаинист, все в редакции поспешили меня предупредить. Я сужу о людях не по этому. Карлитос улыбнулся ласково и протянул сигареты.
- Я был немножко предубежден - слышал, что тебя приняли по чьей-то там рекомендации - и потом ты сторонился нас. Выходит, я ошибся. Ты мне нравишься, Савалита. Он говорил медленно, и по лицу его разливался покой, и движения становились церемонно плавными.
- Я однажды попробовал, но никакого эффекта. - Карлитос, это была ложь. - Вывернуло наизнанку, и желудок расстроился.
- Итак, ты три месяца служишь в "Кронике", и жизнь тебе еще не опротивела, - торжественно, словно молясь, сказал Карлитос.
- Три с половиной, - сказал Сантьяго. - Только что кончился испытательный срок. В понедельник подписываем контракт.
- Бедняга, - сказал Карлитос. - Смотри, как бы ты на всю жизнь не застрял в репортерах. Послушай, нет-нет, придвинься поближе, это не для чужих ушей. Я открою тебе страшную тайну. Поэзия - это самое великое, что есть на свете, Савалита.
...

© Марио Варгас Льоса
© Перевод с испанского А. Богдановского