Slava Meskhi (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} meskhi) wrote,@ 2008-01-28 14:01:00 |
|
"Conversation in the Cathedral" - Mario Vargas Llosa
Марио Варгас Льоса, «Разговор в Соборе»
Перу и Грузия - 3
...
Сеньор Сантьяго, снова застучали в дверь, сеньор Сантьяго, и он открыл глаза, неловко провел ладонью по лицу и, так до конца и не проснувшись, пошел открывать: на пороге стояла сеньора Лусия.
- Разбудила вас? Вы уж простите, но - вы радио не слышали? что у нас происходит? - слова путались, в глазах у нее была тревога, лицо взволнованное.
- В Арекипе всеобщая забастовка, говорят, что Одрия может назначить военное правительство. Что же это будет, сеньор Сантьяго?
- Да ничего не будет, - сказал Сантьяго. - Забастовка дня через два кончится, господа из коалиции вернутся в Лиму, и все пойдет по-старому. Не бойтесь.
- Но передавали, что имеются убитые и раненые. - Глаза ее сверкали, думает он, словно она только что пересчитала убитых, увидела раненых. - В театре, в Арекипе, коалиция устроила митинг, а туда ворвались апристы, началась свалка, полицейские стали бросать гранаты. Это в "Пренсе" было, сеньор Сантьяго. Неужто революция, сеньор Сантьяго?
- Ну, а если даже и революция, чего вы так перепугались? С вами-то все равно ничего не случится, - сказал Сантьяго.
- А я не хочу, чтоб опять были апристы, - испуганно сказала сеньора Лусия. - Неужто Одрию сбросят?
- Да коалиция ничего общего с апристами не имеет, - засмеялся Сантьяго. - Коалиция - это четыре миллионера, раньше они с Одрией дружили, а теперь повздорили. Знаете, милые бранятся... И потом, чем вас не устраивают апристы?
- Они же все коммунисты и в Бога не веруют, - сказала сеньора Лусия. - Или, может, я спутала?
- Спутали, - сказал Сантьяго. - Никакие они не коммунисты и не безбожники. Коммунистов они ненавидят больше, чем вы. Но вы не тревожьтесь, они к власти не придут, Одрия еще немножко продержится.
- Вы все шутите, сеньор Сантьяго, - сказала сеньора Лусия. - Уж вы меня простите, что разбудила, я подумала: вы - журналист, может, знаете лучше. Обед сейчас подам.
Сеньора Лусия прикрыла дверь, а он сладко потянулся. Стоя под душем, он посмеивался: безмолвные черные тени прижались к окнам старого дома в Барранко, и сеньора проснулась с криком "апристы!" и, окаменев от ужаса, прижав к себе мяукающего кота, смотрела, как ворвавшиеся в дом разбойники взламывают ее шкафы, комоды, сундуки, уносят ее траченное молью барахло, пыльную рухлядь - апристы! безбожники, коммунисты! Они придут к власти, чтоб лишить порядочных людей их достояния, думает он. Бедная сеньора Лусия, думает он, знала бы ты, что моя мама, например, ни за что на свете не согласилась бы считать тебя порядочной. Он был почти одет, когда сеньора Лусия пришла опять: обед на столе. Ох, этот гороховый суп с одинокой картофелиной, затерянной в зеленой жиже, думает он, эта скудная зелень и волоконца подошвенно жесткого мяса, которое сеньора Лусия называла рагу. Радиоприемник был включен, и хозяйка слушала, прижав палец к губам: вся жизнь в Арекипе замерла, магазины и банки не работают, на Пласа-де-Армас состоялась демонстрация, а лидеры коалиции снова потребовали отставки сеньора Кайо Бермудеса, министра внутренних дел, на которого они возлагают всю ответственность за трагические инциденты, имевшие место вчера в театре "Мунисипаль"; правительство призвало население к спокойствию и предупредило, что не допустит беспорядков. Слышите, слышите, сеньор Сантьяго?
- Возможно, вы и правы, - сказал Сантьяго, - возможно, Одрия и слетит. Раньше что-то не осмеливались передавать такое.
- А если вместо Одрии будут все эти господа из коалиции, лучше будет? - сказала сеньора Лусия.
- Так же, если не хуже, - сказал Сантьяго. - Но без военных и Кайо это будет не так заметно.
- Опять вы шутите, - сказала хозяйка. - Даже политику всерьез не принимаете.
- А когда отец вошел в коалицию, ты ему не помогал? - говорит Сантьяго. - На демонстрации против Одрии не ходил?
- Я в политику не совался никогда - ни когда с доном Кайо работал, ни когда к папе вашему перешел.
- Ну, мне пора, - сказал Сантьяго. - Будьте здоровы, сеньора Лусия.
Он вышел на улицу и только теперь заметил солнце - негреющее зимнее солнце, вернувшее юность гераням крошечного садика. Напротив пансиона стояла машина, и Сантьяго, миновав ее, рассеянно отметил, что машина тронулась следом. Он обернулся. Привет, академик. Чиспас сидел за рулем и улыбался ему, как ребенок, который нашалил и теперь не знает, попадет ему за эту шалость или нет. Он распахнул дверцу, сел, и Чиспас стал хлопать его по плечу: ах, черт тебя раздери, так и знал, что встречу тебя, - и смеяться весело и нервозно.
- Да как же ты отыскал этот пансион? - сказал Сантьяго.
- Секрет фирмы. - Чиспас постучал себя пальцем по лбу, снова захохотал, но не смог скрыть, думает он, ни волнения, ни смущения. - Не сразу, академик, но все же я тебя нашел.
В светло-бежевом костюме, в кремовой рубашке, повязанной бледно-зеленым галстуком, вылощенный и свежий, он излучал силу и благополучие, а ты, Савалита, вспомнил, что третий день не менял сорочку, что башмаки у тебя не чищены уже, наверно, месяц и брюки у тебя мятые и в пятнах.
- Рассказать, как я тебя выследил, академик? Я каждую ночь торчал у "Кроники", предки думали, у меня свидания, а я тебя подкарауливал. Два раза чуть не обознался, но вчера наконец увидел, как ты входишь в подъезд. Знаешь, я не сразу решился.
- Ну да, думал, я в драку полезу, - сказал Сантьяго.
- Не в драку, но черт тебя знает, что ты можешь выкинуть. - Чиспас покраснел. - У тебя же бывают такие закидоны, тебя не поймаешь. Хорошо хоть, ты не опустился, академик.
Комната была большая, грязная, с оборванными, испачканными обоями, кровать не застелена, одежда висела на вбитых в стену крюках. Амалия увидела ширму, пачку "Инки" на тумбочке, выщербленную раковину умывальника, зеркальце, вдохнула запах мочи и вдруг поняла, что плачет. Зачем он ее сюда привел? - твердила она сквозь зубы - и еще обманул - так тихо, что он, наверно, едва слышал, - пойдем навестим моего дружка - хотел обмануть ее, заманить, как в тот раз. Амбросио сидел на развороченной кровати, и Амалия сквозь слезы видела, как он покачивает головой: не понимаешь, ничего ты не понимаешь. Что ты плачешь, спросил он ласково, из-за того, что я тебя втолкнул в дверь? - но глядел угрюмо и покаянно, так ты же упиралась, скандалила, народ бы собрался, "что за шум такой?", и что бы нам потом сказал Лудовико? Он взял с ночного столика сигарету, закурил и стал разглядывать ее, медленно скользя взглядом по ее телу, но ногам, по коленям, а когда дошел до лица, вдруг улыбнулся, и Амалию от смущения бросило в жар: вот дура-то, господи. Она изо всех сил старалась рассердиться, нахмуриться. Лудовико скоро вернется, Амалия, дождемся его и пойдем, я ж тебя не трогаю, а она: попробовал бы ты тронуть. Иди сюда, Амалия, сядь, поговорим. Даже не подумает, пусть откроет дверь, она уйдет. А он: а когда тот текстильщик привел тебя к себе, ты тоже плакала? Лицо у него стало грустным, и Амалия подумала: ревнует, злится, и почувствовала, что ее-то злость куда-то исчезла. Он был не тебе чета, сказала она, думая, что Амбросио сейчас вскочит, треснет ее, он меня не стыдился, он ее не бросал, чтоб работу не потерять, - ну, вскочи, ну, тресни, - он первым делом обо мне думал, - а сама думала: дура, ты же хочешь, чтоб Амбросио тебя поцеловал. Губы у него скривились, он выпучил глаза, бросил окурок на пол, растер его подошвой. А у нее тоже гордость есть, второй раз обмануть не удастся, а он с тоской посмотрел на нее: клянусь, Амалия, кабы он сам не умер, я бы его убил. Ага, вот сейчас он на нее кинется, вот сейчас. А он и вправду вскочил на ноги: и его, и любого другого, и она увидела, как он подходит все ближе и чуть охрипшим голосом говорит: потому что ты - моя, была и будешь. Она не двинулась с места, когда он схватил ее за плечи, а потом изо всех сил оттолкнула, так что он пошатнулся и засмеялся: Амалия, Амалия, - и снова попытался обнять ее. Так они боролись, возились, тяжело дыша, когда дверь приоткрылась и в щели возник Лудовико с совершенно убитым лицом.
Он потушил сигарету, сейчас же закурил другую, закинул ногу на ногу, сидевшие вытянули шею, чтоб не пропустить ни слова, и услышал свой собственный усталый голос: двадцать шестое объявлено нерабочим днем, директорам коллежей и школ даны инструкции вывести учеников на площадь, это уже довольно значительное число манифестантов, а сеньора Эредиа, такая высокая, такая тонкая, такая белокожая, будет смотреть на манифестацию с балкона муниципалитета, а он тем временем уже будет в ее усадьбе, будет уговаривать ее горничную: Кетита, тысячу? две? три? Но, разумеется, улыбнулся он и заметил, что все заулыбались, не к школярам обратится с речью президент страны, и горничная скажет: хорошо, за три тысячи я согласна, вот сюда - и он спрячется за ширму. Мы рассчитываем на чиновников всех государственных учреждений, хотя их не так уж много в Кахамарке, и там, за ширмой, затаясь, замерев в темноте, он будет ждать, устремив глаза на ковры, на картины, на широкую кровать с балдахином и тюлевым пологом. Он кашлянул, сел ровнее: конечно, надо организовать широкое оповещение - объявления в газетах и по радио, машины с громкоговорителями, листовки, что не может не привлечь жителей, а он будет считать минуты, считать секунды и чувствовать, как плавятся кости, как щекочут хребет капли холодного пота, и вот, наконец, она войдет, она окажется в комнате, но - тут он наклонился, добродетельно и смиренно взглянув на слушающих - поскольку Кахамарка - сельскохозяйственный центр, хотелось бы, чтобы основную массу манифестантов составили земледельцы, труженики полей, а это зависит от вас, господа. И он увидит ее - высокую, белую, нарядную, серьезную, увидит, как она, чуть покачиваясь, проплывает по коврам, скажет "до чего ж я устала" - и услышит, как она зовет Кетиту-горничную. С вашего разрешения, дон Кайо, сказал сенатор Эредиа, председатель оргкомитета, сеньор Ремихио Сальдивар, один из наших выдающихся аграриев, хочет высказать некоторые соображения в связи с... и во втором ряду поднялся коренастый, смуглый, как муравей, человек, задушенный тугой манишкой. И тотчас появится Кетита, и она ей скажет "я устала, хочу прилечь, помоги мне", и Кетита ей поможет, медленно станет раздевать ее, и он увидит и почувствует, что каждая пора ее тела воспламеняется, что мириады крошечных кратеров ее кожи начинают извержения. Прошу у вас всех прощения, и у вас, дон Кайо, в особенности, - хрипло заговорил сеньор Сальдивар: он человек действия, речи говорить не мастер, куда ему до Блохи-Эредиа, и сенатор захохотал, и все подхватили, и он приоткрыл рот, собрал морщинами лоб, и вот она - белокожая, голая, изящная, серьезная, стоит неподвижно, пока Кета, опустившись на колени, осторожно стягивает с ее ног чулки, и все расцвели улыбками, оценив мастерство дона Ремихио, который речи говорить не мастер, и как в замедленной съемке, грубые, большие, смуглые руки горничной будут скользить по белым, белым, белым ногам, а дон Ремихио с выражением священной торжественности на лице сказал, что, переходя к делу, может заверить сеньора Бермудеса, что они все продумали, приняли все надлежащие меры, и что беспокоиться решительно не о чем. Потом она растянется на кровати, и он сквозь полупрозрачный тюль различит ее безупречность и белизну и услышит: ты тоже разденься, Кета. Хорошо, конечно, что придут школьники и чиновничество, но всех площадь не вместит, так что пусть лучше они занимаются своим делом. Кетита тоже разденется - "скорей, скорей", - и он увидит, как она, высокая, тугая, гибкая, смуглая, снимает через голову блузку и сбрасывает туфли, - "быстрей, быстрей", - которые без стука лягут на ковер. Дон Ремихио Сальдивар рассек воздух ладонью: площадь заполним мы, аграрии, а не городские власти, жители Кахамарки желают, чтобы у президента остались самые благоприятные впечатления от нашего края. И Кетита подбежит, подлетит к кровати, длинные руки разведут в стороны тюль, ее крупное, смуглое тело мягко скользнет на простыню: послушайте, что я вам скажу, сеньор Бермудес. Сальдивар перестал рубить воздух ладонью, благодушно-задорный тон сменился важно-высокомерным, движения сделались округло величавыми, и все заслушались: земледельцы нашего департамента, равно как и коммерсанты и специалисты, отлично сработались за время подготовки к визиту. А он выйдет из-за ширмы и приблизится, горя свечою, к тюлевому пологу, и увидит, и сердце его замрет, как перед смертью: знайте, сеньор Бермудес, что мы выведем на площадь сорок тысяч, ни на одного человека меньше. И вот у него на глазах они будут целоваться, вдыхая запах друг друга, пропитываясь этими запахами, свиваясь клубком, а дон Ремихио Сальдивар замолчал, доставая сигарету, ища спички, но депутат Аспилькуэта поднес ему огня: и дело тут не в людях, сеньор Бермудес, а в том, как этих людей доставить на площадь, о чем он уже говорил Блохе-Эредиа, раздался смех, и снова он автоматически растянул губы, собрал морщины на щеках и у глаз. Никак не собрать потребное количество грузовиков и автобусов, чтобы привезти, а потом развезти людей по имениям и фермам, и дон Ремихио Сальдивар выпустил клуб дыма, от которого лицо его на миг стало белесым: двадцать грузовиков мы заказали, но нужно во много раз больше. Он чуть подался вперед: об этом, сеньор Сальдивар, можете не беспокоиться, в этом вопросе вам пойдут навстречу. Белые руки, смуглые руки, толстые губы - тонкие губы, соски шероховатые и напрягшиеся - соски мягкие, почти прозрачные, маленькие, ляжки цвета дубленой кожи - ляжки белые, с чуть просвечивающей сеткой вен, волосы иссиня-черные, гладкие - золотое руно; командование округом предоставит вам любое количество транспортных средств, сеньор Сальдивар, вот и прекрасно, сеньор Бермудес, мы об этом и хотели вас просить, с грузовиками мы устроим на площади такое, чего Кахамарка сроду не видела. А он: можете рассчитывать на это, сеньор Сальдивар. Однако, господа, хотелось бы обсудить с вами еще один вопрос.
- Я не успел рассердиться, - сказал Сантьяго. - Ты застал меня врасплох.
- Отец скрывается, - сказал Чиспас, вмиг согнав с лица улыбку. - Аревало спрятал его у себя в имении. Хочу тебя предупредить.
- Скрывается? - сказал Сантьяго. - Из-за той истории в Арекипе?
- Эта собака Бермудес уже месяц назад обложил нас намертво, - сказал Чиспас. - За отцом ходили по пятам, днем и ночью. Попейе вывез его из города в своем автомобиле. Надеюсь, они не додумаются искать его в усадьбе Аревало. Хочу, чтоб ты знал, где он, мало ли что.
- Дядя Клодомиро говорил мне, что он вступил в коалицию и на ножах с Бермудесом, - сказал Сантьяго. - Но я не думал, что дело зашло так далеко.
- Ты же видишь, что творится в Арекипе, - сказал Чиспас. - Они стоят насмерть: всеобщая забастовка до тех пор, пока Бермудеса не отправят в отставку. И они этого добьются. Представь, отец собирался на их митинг, Аревало отговорил его буквально в последний момент.
- Ничего не понимаю, - сказал Сантьяго. - Разве папаша Попейе тоже враждует с Одрией? Ведь он же лидер одристов в сенате?
- Официально - да, - сказал Чиспас, - но на самом деле он тоже сыт всей этой мерзостью по горло. Он очень хорошо показал себя в истории с отцом. Лучше, чем ты, академик. Сколько всякого свалилось на старика за это время, а ты так и не зашел ни разу.
- Он болен? - сказал Сантьяго. - Клодомиро мне ничего...
- Не болен, но загнан в угол, - сказал Чиспас. - Сначала ты отколол номер со своим уходом, а потом началось кое-что похлеще. Эта сволочь Бермудес заподозрил отца в том, что тот состоял в заговоре Эспины, и вцепился в него мертвой хваткой. Гадит как может.
- А, это я знаю, - сказал Сантьяго. - Клодомиро говорил мне, что с лабораторией расторгли контракт на поставку чего-то там в армейские интендантства.
- Да это что! - сказал Чиспас. - Со строительными подрядами дела еще хуже. Ссуды нам не дали, счета арестовали, а по векселям извольте платить, и еще требуют, чтобы работы велись по прежнему графику, а не то грозят соглашение расторгнуть - не выполняем якобы условий договора. Настоящая война. Но наш старик не сдается, не из такого он теста, чтобы спасовать. Он вступил в коалицию и...
- Я счастлив, что старик расплевался с правительством, - сказал Сантьяго. - И что ты больше не поддерживаешь Одрию.
- Мы пузыри пускаем, из последних сил барахтаемся, а ты счастлив, - улыбнулся Чиспас.
- Как там мама? Как Тете? - сказал Сантьяго. - Клодомиро говорил, у нее роман с Попейе. Это правда?
- Уж кого ты порадовал своим уходом, так это дядюшку Клодомиро, - засмеялся Чиспас. - Он к нам теперь через день ходит, - как же, надо ведь рассказать, что ты, где ты. Да, Тете встречается с конопатым. Ей теперь даже разрешают обедать по субботам с ним в городе. Дело идет к свадьбе, как я понимаю.
- Мама, наверно, на седьмом небе, - сказал Сантьяго. - Она всегда мечтала выдать ее за Попейе.
- Ладно, теперь ты мне ответь. - Чиспас хотел выдержать беспечный тон, но лицо его густо покраснело. - Когда ты кончишь дурить? Когда вернешься домой?
- Никогда, - сказал Сантьяго. - Не будем об этом.
- А почему "никогда"? - Он пытался прикинуться удивленным, Савалита, он хотел уверить тебя, что не верит тебе. - Чем тебе так насолили предки, что ты не хочешь с ними жить? Хватит дурака-то валять.
- Ругаться я с тобой не буду, - сказал Сантьяго. - Лучше отвези-ка меня в Чоррильос, заберем там одного парня из нашей редакции, мы должны с ним вместе сделать репортаж.
- Никто не собирается с тобой ругаться, - сказал Чиспас, - но, ей-богу, тебя не поймешь. Ни с того ни с сего чуть ли не ночью уходишь из дому, за все время ни разу не был, рассорился со всей семьей на ровном месте. Блажь какая-то. Как это все понимать?
- Ты не поймешь, - сказал Сантьяго. - Поехали лучше в Чоррильос, уже поздно. У тебя есть время?
- Ладно, - сказал Чиспас. - Ладно, академик, в Чоррильос я тебя отвезу.
Он включил зажигание и радио: передавали сообщение о ходе забастовки в Арекипе.
- Извиняюсь за беспокойство, но мне надо вещи собрать, уезжаю. - Голос и лицо у него были такие, словно уезжал он прямиком на тот свет. - Привет, Амалия.
Не глядя на нее, как будто она была предметом обстановки, который он всю жизнь видел в своей комнате, Лудовико опустился на колени и вытащил из-под кровати чемодан, стал складывать в него развешанные на крюках вещи. Амалия испытывала жгучий стыд: он и не удивился, застав тебя тут, он знал, что встретит тебя тут, он предоставляет Амбросио свою комнату для... и все это брехня, что они условились встретиться. Лудовико пришел неожиданно. Амбросио было вроде неловко. Он сидел на кровати, курил и смотрел, как Лудовико швыряет в чемодан рубашки и носки.
- Вызывают, тащат, везут, - приговаривал он. - Что за жизнь, что за жизнь.
- Куда ты отправляешься? - спросил Амбросио.
- В Арекипу, - пробурчал Лудовико. - Эти, из коалиции, собираются устроить манифестацию против правительства. Похоже, будет заваруха. С этими горцами никогда ничего не знаешь: начинается манифестацией, а кончится революцией.
Он швырнул в чемодан майку и мрачно вздохнул. Амбросио поглядел на Амалию и подмигнул ей, но она отвернулась.
- Тебе смешно, негр, тебя-то это не касается, - сказал Лудовико. - Конечно, ты выбился наверх, а про тех, кто служит, и не вспоминаешь. Побыл бы в моей шкуре, по-другому бы запел.
- Не принимай близко к сердцу, - сказал Амбросио.
- Да, поглядел бы я на тебя, когда б тебя в твой законный выходной выдернули - "самолет в пять". - Он тоскливо посмотрел на Амбросио, потом на Амалию. - Зачем? На сколько? Ничего не известно. И что там вообще творится, в Арекипе этой?
- Да ничего не творится, прокатишься, посмотришь новые места, - сказал Амбросио. - Смотри на это как на экскурсию. Иполито с тобой?
- Со мной, - сказал Лудовико, запирая чемодан. - Ах, негр, негр, как было славно, когда мы работали при доне Кайо. До самой смерти жалеть буду, что меня перевели.
- Сам виноват, - засмеялся Амбросио. - Не ты ли все время ныл, что времени ни на что не остается? Не вы ли с Иполито просили о переводе?
- Ну, ладно, располагайтесь, - сказал Лудовико, и Амалия чуть не сгорела со стыда. - Когда будешь уходить, ключ отдай донье Кармен, она у ворот. - Он мрачно помахал им на прощанье и открыл дверь. Амалия почувствовала, как волна ярости захлестнула все ее тело, и поднявшийся на ноги Амбросио, увидев, какое у нее сделалось лицо, замер.
- Он знал, что я здесь, он не удивился, когда увидел меня. - И глаза ее и руки грозили Амбросио. - Это все брехня, что ты его ждал, он тебя пускает в комнату для...
- Он не удивился, потому что я ему сказал, что ты моя жена, - сказал Амбросио. - Неужели ж я со своей женой не могу прийти сюда, как захочу?
- Никакая я тебе не жена и не была никогда, - кричала Амалия. - Кем ты меня перед ним выставил?
- Лудовико мне все равно как брат, и я у него как у себя дома, - сказал Амбросио. - Чего чепуху-то молоть. Я могу тут делать все, что мне вздумается.
- Он решил, наверно, что я какая-нибудь уличная, он даже и не смотрел в мою сторону, и руки не подал. Он подумал, что...
- Руки он тебе не подал, потому что знает, как я ревнив, - сказал Амбросио. - И не смотрел на тебя, чтоб меня не дразнить. Брось Амалия, брось.
Официант подал ему стакан воды, и он, на мгновение умолкнув, отпил глоток, прокашлялся: правительство признательно всем гражданам Кахамарки и особенно - членам оргкомитета по встрече президента за их усилия, направленные на то, чтобы визит главы государства стал первостепенным политическим событием, и решил, и увидел за тюлевой дымкой стремительную череду новых лиц, новых тел, но событие это неизбежно повлечет за собой крупные расходы, и было бы неразумным обременять ими граждан Кахамарки, которые и так потратили немало времени и сил. В наступившей тишине он слышал учащенное дыхание тех, кто внимал ему, и видел, как в устремленных на него глазах зажглось хитроватое любопытство: она - и Маловия, она - и Карминча, она - и Китаянка. И снова покашлял, и снова чуть обозначил улыбку: а поскольку министерство поручило ему передать в распоряжение комитета некую сумму, компенсирующую эти траты, и тотчас выросла фигура дона Ремихио Сальдивара, она - и Ортенсия, ни слова больше, сеньор Бермудес, и он почувствовал во рту сгусток вязкой и тягучей, как семя, слюны. Еще когда только учреждался наш комитет, префект обещал выхлопотать компенсацию за наши расходы, и дон Ремихио Сальдивар с величавой надменностью словно что-то оттолкнул от себя, и уже тогда мы решили отказаться от этой компенсации. Одобрительный шумок, провинциальная спесь на лицах, а он приоткрыл рот, сощурился: но вам недешево обойдутся, сеньор Сальдивар, эти привозы-увозы крестьян, довольно и того, что вы потратитесь на банкеты и сам прием, и гул стал негодующим, и парламентарии Кахамарки обиженно заерзали в креслах, и дон Ремихио Сальдивар снова с великолепным презрением взмахнул руками: мы не возьмем у правительства ни гроша, обойдемся! Мы примем президента на свой счет, таково их единогласное решение, их фонда с лихвою хватит на все издержки, Кахамарка не нуждается в подачках, чтобы достойно встретить Одрию. Он встал, склонил голову, и силуэты за тюлем растаяли, как дым: он не смеет настаивать, он вовсе не хотел обидеть граждан Кахамарки и от имени президента благодарит их за рыцарское великодушие и щедрость. Уйти еще было нельзя, потому что официанты с подносами влетели в гостиную. Он стоял в самой гуще людей, пил апельсиновый сок, двигал морщинами в ответ на шутки. Знайте наших, сеньор Бермудес, и дон Ремихио Сальдивар подвел к нему носатого седого человека: доктор Лануса за свой счет заказал пятнадцать тысяч флажков, не говоря уж о том, что наравне со всеми внес свою долю в фонд комитета. И представьте, сеньор Бермудес, вовсе не потому, что добился, чтобы шоссе прошло вплотную к его усадьбе, засмеялся депутат Аспилькуэта. Все засмеялись, и сам доктор Лануса тоже. Ох уж эти кахамаринцы, для красного словца не пожалеют и отца. Да, господа, вы действуете с размахом, сказал он. Ну, сеньор Бермудес, в порядке ли у вас печень? - и он увидел искрящиеся весельем глаза депутата Мендиэты над стаканом пива, - мы вам приготовили знатное угощение. Он взглянул на часы: ох, как поздно! сожалею, господа, но мне пора. Руки, лица, "очень было приятно познакомиться", "до скорого свидания". Сенатор Эредиа и депутат Мендиэта проводили его до лестницы, где топтался смуглый толстячок с искательным выражением лица. Позвольте представиться, дон Кайо, - инженер Лама, и он подумал: должность? сделка? ходатайство? - член комитета. Очень приятно, чем могу быть полезен? Простите, что выбрал такое неподходящее время, дон Кайо, но мой племянник, и мать совершенно потеряла голову, упросила меня. Улыбкой он ободрил его и достал записную книжку: ну, так что же натворил ваш племянник? Мы с таким трудом отправили его в университет Трухильо, а там он попал в дурную компанию, связался с проходимцами, а ведь до этого никогда не лез в политику. Хорошо, я лично займусь им. Как зовут? где его арестовали - в Трухильо или в Лиме? Спустился по лестнице, а на проспекте Колумба уже зажглись фонари. Амбросио и Лудовико покуривали у дверей. Увидев его, бросили сигареты. В Сан-Мигель.
- Первый поворот направо, - сказал Сантьяго. - Вон эта желтенькая развалюха. Вот. Тормози.
Он нажал кнопку звонка, просунул голову в щель и увидел на площадке лестницы Карлитоса в пижамных штанах и с полотенцем на плече. Вернулся к машине.
- Чиспас, если торопишься, поезжай, мы доберемся в Кальяо на такси, газета нам оплачивает дорогу.
- Я вас отвезу, - сказал Чиспас. - Ну, теперь-то мы с тобой будем видеться? И Тете по тебе соскучилась. Можно мне ее как-нибудь прихватить? Или ты и на нее взъелся?
- Да ни на кого я не взъелся, - сказал Сантьяго, - ни на нее, ни на стариков. Я скоро заеду повидаться. Я хочу только, чтоб вы усвоили: я буду жить отдельно, и чтобы свыклись с этим.
- Сам прекрасно понимаешь, что они никогда с этим не свыкнутся, - сказал Чиспас. - Ты отравил им существование, так что, академик, лучше брось свою фанаберию.
Но тут на улицу вышел Карлитос, растерянно взглянул на машину, на Чиспаса, и тот замолчал. Сантьяго распахнул дверцу: садись, садись, знакомься, это мой брат, он нас отвезет. Залезайте, сказал Чиспас, мы все поместимся. Он рванул с места вдоль трамвайных путей, и некоторое время все молчали. Чиспас протянул сигареты, думает он, и Карлитос искоса поглядел на нас, рассматривая поблескивающий никель, яркие чехлы, безупречную элегантность Чиспаса.
- Ты даже не заметил, что у меня новый автомобильчик, - сказал Чиспас.
- Да, верно, - сказал Сантьяго. - А "бьюик" продали?
- Нет, этот драндулет - мой собственный. В рассрочку купил. Еще месяца не проездил. А зачем вам в Кальяо?
- Интервью с начальником таможни, - сказал Сантьяго. - Мы с Карлитосом делаем статью о контрабанде.
- А-а, - сказал Чиспас и, помолчав, добавил: - Знаешь, мы теперь покупаем "Кронику", только не знаем, где твои статьи. Почему не подписываешь своим именем? Стал бы знаменитостью.
Помнишь, Савалита, какие весело-изумленные глаза сделались у Карлитоса, помнишь, как неловко тебе стало после этих слов? Чиспас пересек Барранко, Мирафлорес, свернул на проспект Пардо. Разговор шел с долгими мучительными паузами, а Карлитос вообще помалкивал, поглядывал на братьев с ироническим недоумением.
- Чертовски, наверно, интересно быть журналистом, - сказал Чиспас. - Я бы не смог, для меня и письмо написать - мука. А ты, Сантьяго, попал в свою стихию.
Перикито с фотоаппаратами через плечо поджидал их в дверях таможни, чуть поодаль стоял редакционный пикап.
- Как-нибудь на днях, в это же время заеду, - сказал Чиспас. - Вместе с Тете. Идет?
- Идет, - сказал Сантьяго. - Спасибо, что подбросил нас.
Чиспас, помявшись в нерешительности, открыл было рот, но ничего не сказал, а только помахал на прощанье. Сантьяго и Карлитос посмотрели вслед разбрызгивавшей лужи машине.
- Он и правда твой брат? - Карлитос недоверчиво покрутил головой. - Так твое семейство деньги гребет лопатой?
- Чиспас сказал, что они на краю пропасти.
- Хоть бы денек побыть на таком краю, - сказал Карлитос.
- Ну, что ж вы, черти, - сказал Перикито, - полчаса жду. Слыхали новости? Военное правительство. Это из-за волнений в Арекипе. Требуют отставки Бермудеса. Одрии - конец.
- Чему ты радуешься? - сказал Карлитос. - Одрии - конец, а чего начало?
© Марио Варгас Льоса
© Перевод с испанского А. Богдановского
Марио Варгас Льоса, «Разговор в Соборе»
Перу и Грузия - 3
...
Сеньор Сантьяго, снова застучали в дверь, сеньор Сантьяго, и он открыл глаза, неловко провел ладонью по лицу и, так до конца и не проснувшись, пошел открывать: на пороге стояла сеньора Лусия.
- Разбудила вас? Вы уж простите, но - вы радио не слышали? что у нас происходит? - слова путались, в глазах у нее была тревога, лицо взволнованное.
- В Арекипе всеобщая забастовка, говорят, что Одрия может назначить военное правительство. Что же это будет, сеньор Сантьяго?
- Да ничего не будет, - сказал Сантьяго. - Забастовка дня через два кончится, господа из коалиции вернутся в Лиму, и все пойдет по-старому. Не бойтесь.
- Но передавали, что имеются убитые и раненые. - Глаза ее сверкали, думает он, словно она только что пересчитала убитых, увидела раненых. - В театре, в Арекипе, коалиция устроила митинг, а туда ворвались апристы, началась свалка, полицейские стали бросать гранаты. Это в "Пренсе" было, сеньор Сантьяго. Неужто революция, сеньор Сантьяго?
- Ну, а если даже и революция, чего вы так перепугались? С вами-то все равно ничего не случится, - сказал Сантьяго.
- А я не хочу, чтоб опять были апристы, - испуганно сказала сеньора Лусия. - Неужто Одрию сбросят?
- Да коалиция ничего общего с апристами не имеет, - засмеялся Сантьяго. - Коалиция - это четыре миллионера, раньше они с Одрией дружили, а теперь повздорили. Знаете, милые бранятся... И потом, чем вас не устраивают апристы?
- Они же все коммунисты и в Бога не веруют, - сказала сеньора Лусия. - Или, может, я спутала?
- Спутали, - сказал Сантьяго. - Никакие они не коммунисты и не безбожники. Коммунистов они ненавидят больше, чем вы. Но вы не тревожьтесь, они к власти не придут, Одрия еще немножко продержится.
- Вы все шутите, сеньор Сантьяго, - сказала сеньора Лусия. - Уж вы меня простите, что разбудила, я подумала: вы - журналист, может, знаете лучше. Обед сейчас подам.
Сеньора Лусия прикрыла дверь, а он сладко потянулся. Стоя под душем, он посмеивался: безмолвные черные тени прижались к окнам старого дома в Барранко, и сеньора проснулась с криком "апристы!" и, окаменев от ужаса, прижав к себе мяукающего кота, смотрела, как ворвавшиеся в дом разбойники взламывают ее шкафы, комоды, сундуки, уносят ее траченное молью барахло, пыльную рухлядь - апристы! безбожники, коммунисты! Они придут к власти, чтоб лишить порядочных людей их достояния, думает он. Бедная сеньора Лусия, думает он, знала бы ты, что моя мама, например, ни за что на свете не согласилась бы считать тебя порядочной. Он был почти одет, когда сеньора Лусия пришла опять: обед на столе. Ох, этот гороховый суп с одинокой картофелиной, затерянной в зеленой жиже, думает он, эта скудная зелень и волоконца подошвенно жесткого мяса, которое сеньора Лусия называла рагу. Радиоприемник был включен, и хозяйка слушала, прижав палец к губам: вся жизнь в Арекипе замерла, магазины и банки не работают, на Пласа-де-Армас состоялась демонстрация, а лидеры коалиции снова потребовали отставки сеньора Кайо Бермудеса, министра внутренних дел, на которого они возлагают всю ответственность за трагические инциденты, имевшие место вчера в театре "Мунисипаль"; правительство призвало население к спокойствию и предупредило, что не допустит беспорядков. Слышите, слышите, сеньор Сантьяго?
- Возможно, вы и правы, - сказал Сантьяго, - возможно, Одрия и слетит. Раньше что-то не осмеливались передавать такое.
- А если вместо Одрии будут все эти господа из коалиции, лучше будет? - сказала сеньора Лусия.
- Так же, если не хуже, - сказал Сантьяго. - Но без военных и Кайо это будет не так заметно.
- Опять вы шутите, - сказала хозяйка. - Даже политику всерьез не принимаете.
- А когда отец вошел в коалицию, ты ему не помогал? - говорит Сантьяго. - На демонстрации против Одрии не ходил?
- Я в политику не совался никогда - ни когда с доном Кайо работал, ни когда к папе вашему перешел.
- Ну, мне пора, - сказал Сантьяго. - Будьте здоровы, сеньора Лусия.
Он вышел на улицу и только теперь заметил солнце - негреющее зимнее солнце, вернувшее юность гераням крошечного садика. Напротив пансиона стояла машина, и Сантьяго, миновав ее, рассеянно отметил, что машина тронулась следом. Он обернулся. Привет, академик. Чиспас сидел за рулем и улыбался ему, как ребенок, который нашалил и теперь не знает, попадет ему за эту шалость или нет. Он распахнул дверцу, сел, и Чиспас стал хлопать его по плечу: ах, черт тебя раздери, так и знал, что встречу тебя, - и смеяться весело и нервозно.
- Да как же ты отыскал этот пансион? - сказал Сантьяго.
- Секрет фирмы. - Чиспас постучал себя пальцем по лбу, снова захохотал, но не смог скрыть, думает он, ни волнения, ни смущения. - Не сразу, академик, но все же я тебя нашел.
В светло-бежевом костюме, в кремовой рубашке, повязанной бледно-зеленым галстуком, вылощенный и свежий, он излучал силу и благополучие, а ты, Савалита, вспомнил, что третий день не менял сорочку, что башмаки у тебя не чищены уже, наверно, месяц и брюки у тебя мятые и в пятнах.
- Рассказать, как я тебя выследил, академик? Я каждую ночь торчал у "Кроники", предки думали, у меня свидания, а я тебя подкарауливал. Два раза чуть не обознался, но вчера наконец увидел, как ты входишь в подъезд. Знаешь, я не сразу решился.
- Ну да, думал, я в драку полезу, - сказал Сантьяго.
- Не в драку, но черт тебя знает, что ты можешь выкинуть. - Чиспас покраснел. - У тебя же бывают такие закидоны, тебя не поймаешь. Хорошо хоть, ты не опустился, академик.
Комната была большая, грязная, с оборванными, испачканными обоями, кровать не застелена, одежда висела на вбитых в стену крюках. Амалия увидела ширму, пачку "Инки" на тумбочке, выщербленную раковину умывальника, зеркальце, вдохнула запах мочи и вдруг поняла, что плачет. Зачем он ее сюда привел? - твердила она сквозь зубы - и еще обманул - так тихо, что он, наверно, едва слышал, - пойдем навестим моего дружка - хотел обмануть ее, заманить, как в тот раз. Амбросио сидел на развороченной кровати, и Амалия сквозь слезы видела, как он покачивает головой: не понимаешь, ничего ты не понимаешь. Что ты плачешь, спросил он ласково, из-за того, что я тебя втолкнул в дверь? - но глядел угрюмо и покаянно, так ты же упиралась, скандалила, народ бы собрался, "что за шум такой?", и что бы нам потом сказал Лудовико? Он взял с ночного столика сигарету, закурил и стал разглядывать ее, медленно скользя взглядом по ее телу, но ногам, по коленям, а когда дошел до лица, вдруг улыбнулся, и Амалию от смущения бросило в жар: вот дура-то, господи. Она изо всех сил старалась рассердиться, нахмуриться. Лудовико скоро вернется, Амалия, дождемся его и пойдем, я ж тебя не трогаю, а она: попробовал бы ты тронуть. Иди сюда, Амалия, сядь, поговорим. Даже не подумает, пусть откроет дверь, она уйдет. А он: а когда тот текстильщик привел тебя к себе, ты тоже плакала? Лицо у него стало грустным, и Амалия подумала: ревнует, злится, и почувствовала, что ее-то злость куда-то исчезла. Он был не тебе чета, сказала она, думая, что Амбросио сейчас вскочит, треснет ее, он меня не стыдился, он ее не бросал, чтоб работу не потерять, - ну, вскочи, ну, тресни, - он первым делом обо мне думал, - а сама думала: дура, ты же хочешь, чтоб Амбросио тебя поцеловал. Губы у него скривились, он выпучил глаза, бросил окурок на пол, растер его подошвой. А у нее тоже гордость есть, второй раз обмануть не удастся, а он с тоской посмотрел на нее: клянусь, Амалия, кабы он сам не умер, я бы его убил. Ага, вот сейчас он на нее кинется, вот сейчас. А он и вправду вскочил на ноги: и его, и любого другого, и она увидела, как он подходит все ближе и чуть охрипшим голосом говорит: потому что ты - моя, была и будешь. Она не двинулась с места, когда он схватил ее за плечи, а потом изо всех сил оттолкнула, так что он пошатнулся и засмеялся: Амалия, Амалия, - и снова попытался обнять ее. Так они боролись, возились, тяжело дыша, когда дверь приоткрылась и в щели возник Лудовико с совершенно убитым лицом.
Он потушил сигарету, сейчас же закурил другую, закинул ногу на ногу, сидевшие вытянули шею, чтоб не пропустить ни слова, и услышал свой собственный усталый голос: двадцать шестое объявлено нерабочим днем, директорам коллежей и школ даны инструкции вывести учеников на площадь, это уже довольно значительное число манифестантов, а сеньора Эредиа, такая высокая, такая тонкая, такая белокожая, будет смотреть на манифестацию с балкона муниципалитета, а он тем временем уже будет в ее усадьбе, будет уговаривать ее горничную: Кетита, тысячу? две? три? Но, разумеется, улыбнулся он и заметил, что все заулыбались, не к школярам обратится с речью президент страны, и горничная скажет: хорошо, за три тысячи я согласна, вот сюда - и он спрячется за ширму. Мы рассчитываем на чиновников всех государственных учреждений, хотя их не так уж много в Кахамарке, и там, за ширмой, затаясь, замерев в темноте, он будет ждать, устремив глаза на ковры, на картины, на широкую кровать с балдахином и тюлевым пологом. Он кашлянул, сел ровнее: конечно, надо организовать широкое оповещение - объявления в газетах и по радио, машины с громкоговорителями, листовки, что не может не привлечь жителей, а он будет считать минуты, считать секунды и чувствовать, как плавятся кости, как щекочут хребет капли холодного пота, и вот, наконец, она войдет, она окажется в комнате, но - тут он наклонился, добродетельно и смиренно взглянув на слушающих - поскольку Кахамарка - сельскохозяйственный центр, хотелось бы, чтобы основную массу манифестантов составили земледельцы, труженики полей, а это зависит от вас, господа. И он увидит ее - высокую, белую, нарядную, серьезную, увидит, как она, чуть покачиваясь, проплывает по коврам, скажет "до чего ж я устала" - и услышит, как она зовет Кетиту-горничную. С вашего разрешения, дон Кайо, сказал сенатор Эредиа, председатель оргкомитета, сеньор Ремихио Сальдивар, один из наших выдающихся аграриев, хочет высказать некоторые соображения в связи с... и во втором ряду поднялся коренастый, смуглый, как муравей, человек, задушенный тугой манишкой. И тотчас появится Кетита, и она ей скажет "я устала, хочу прилечь, помоги мне", и Кетита ей поможет, медленно станет раздевать ее, и он увидит и почувствует, что каждая пора ее тела воспламеняется, что мириады крошечных кратеров ее кожи начинают извержения. Прошу у вас всех прощения, и у вас, дон Кайо, в особенности, - хрипло заговорил сеньор Сальдивар: он человек действия, речи говорить не мастер, куда ему до Блохи-Эредиа, и сенатор захохотал, и все подхватили, и он приоткрыл рот, собрал морщинами лоб, и вот она - белокожая, голая, изящная, серьезная, стоит неподвижно, пока Кета, опустившись на колени, осторожно стягивает с ее ног чулки, и все расцвели улыбками, оценив мастерство дона Ремихио, который речи говорить не мастер, и как в замедленной съемке, грубые, большие, смуглые руки горничной будут скользить по белым, белым, белым ногам, а дон Ремихио с выражением священной торжественности на лице сказал, что, переходя к делу, может заверить сеньора Бермудеса, что они все продумали, приняли все надлежащие меры, и что беспокоиться решительно не о чем. Потом она растянется на кровати, и он сквозь полупрозрачный тюль различит ее безупречность и белизну и услышит: ты тоже разденься, Кета. Хорошо, конечно, что придут школьники и чиновничество, но всех площадь не вместит, так что пусть лучше они занимаются своим делом. Кетита тоже разденется - "скорей, скорей", - и он увидит, как она, высокая, тугая, гибкая, смуглая, снимает через голову блузку и сбрасывает туфли, - "быстрей, быстрей", - которые без стука лягут на ковер. Дон Ремихио Сальдивар рассек воздух ладонью: площадь заполним мы, аграрии, а не городские власти, жители Кахамарки желают, чтобы у президента остались самые благоприятные впечатления от нашего края. И Кетита подбежит, подлетит к кровати, длинные руки разведут в стороны тюль, ее крупное, смуглое тело мягко скользнет на простыню: послушайте, что я вам скажу, сеньор Бермудес. Сальдивар перестал рубить воздух ладонью, благодушно-задорный тон сменился важно-высокомерным, движения сделались округло величавыми, и все заслушались: земледельцы нашего департамента, равно как и коммерсанты и специалисты, отлично сработались за время подготовки к визиту. А он выйдет из-за ширмы и приблизится, горя свечою, к тюлевому пологу, и увидит, и сердце его замрет, как перед смертью: знайте, сеньор Бермудес, что мы выведем на площадь сорок тысяч, ни на одного человека меньше. И вот у него на глазах они будут целоваться, вдыхая запах друг друга, пропитываясь этими запахами, свиваясь клубком, а дон Ремихио Сальдивар замолчал, доставая сигарету, ища спички, но депутат Аспилькуэта поднес ему огня: и дело тут не в людях, сеньор Бермудес, а в том, как этих людей доставить на площадь, о чем он уже говорил Блохе-Эредиа, раздался смех, и снова он автоматически растянул губы, собрал морщины на щеках и у глаз. Никак не собрать потребное количество грузовиков и автобусов, чтобы привезти, а потом развезти людей по имениям и фермам, и дон Ремихио Сальдивар выпустил клуб дыма, от которого лицо его на миг стало белесым: двадцать грузовиков мы заказали, но нужно во много раз больше. Он чуть подался вперед: об этом, сеньор Сальдивар, можете не беспокоиться, в этом вопросе вам пойдут навстречу. Белые руки, смуглые руки, толстые губы - тонкие губы, соски шероховатые и напрягшиеся - соски мягкие, почти прозрачные, маленькие, ляжки цвета дубленой кожи - ляжки белые, с чуть просвечивающей сеткой вен, волосы иссиня-черные, гладкие - золотое руно; командование округом предоставит вам любое количество транспортных средств, сеньор Сальдивар, вот и прекрасно, сеньор Бермудес, мы об этом и хотели вас просить, с грузовиками мы устроим на площади такое, чего Кахамарка сроду не видела. А он: можете рассчитывать на это, сеньор Сальдивар. Однако, господа, хотелось бы обсудить с вами еще один вопрос.
- Я не успел рассердиться, - сказал Сантьяго. - Ты застал меня врасплох.
- Отец скрывается, - сказал Чиспас, вмиг согнав с лица улыбку. - Аревало спрятал его у себя в имении. Хочу тебя предупредить.
- Скрывается? - сказал Сантьяго. - Из-за той истории в Арекипе?
- Эта собака Бермудес уже месяц назад обложил нас намертво, - сказал Чиспас. - За отцом ходили по пятам, днем и ночью. Попейе вывез его из города в своем автомобиле. Надеюсь, они не додумаются искать его в усадьбе Аревало. Хочу, чтоб ты знал, где он, мало ли что.
- Дядя Клодомиро говорил мне, что он вступил в коалицию и на ножах с Бермудесом, - сказал Сантьяго. - Но я не думал, что дело зашло так далеко.
- Ты же видишь, что творится в Арекипе, - сказал Чиспас. - Они стоят насмерть: всеобщая забастовка до тех пор, пока Бермудеса не отправят в отставку. И они этого добьются. Представь, отец собирался на их митинг, Аревало отговорил его буквально в последний момент.
- Ничего не понимаю, - сказал Сантьяго. - Разве папаша Попейе тоже враждует с Одрией? Ведь он же лидер одристов в сенате?
- Официально - да, - сказал Чиспас, - но на самом деле он тоже сыт всей этой мерзостью по горло. Он очень хорошо показал себя в истории с отцом. Лучше, чем ты, академик. Сколько всякого свалилось на старика за это время, а ты так и не зашел ни разу.
- Он болен? - сказал Сантьяго. - Клодомиро мне ничего...
- Не болен, но загнан в угол, - сказал Чиспас. - Сначала ты отколол номер со своим уходом, а потом началось кое-что похлеще. Эта сволочь Бермудес заподозрил отца в том, что тот состоял в заговоре Эспины, и вцепился в него мертвой хваткой. Гадит как может.
- А, это я знаю, - сказал Сантьяго. - Клодомиро говорил мне, что с лабораторией расторгли контракт на поставку чего-то там в армейские интендантства.
- Да это что! - сказал Чиспас. - Со строительными подрядами дела еще хуже. Ссуды нам не дали, счета арестовали, а по векселям извольте платить, и еще требуют, чтобы работы велись по прежнему графику, а не то грозят соглашение расторгнуть - не выполняем якобы условий договора. Настоящая война. Но наш старик не сдается, не из такого он теста, чтобы спасовать. Он вступил в коалицию и...
- Я счастлив, что старик расплевался с правительством, - сказал Сантьяго. - И что ты больше не поддерживаешь Одрию.
- Мы пузыри пускаем, из последних сил барахтаемся, а ты счастлив, - улыбнулся Чиспас.
- Как там мама? Как Тете? - сказал Сантьяго. - Клодомиро говорил, у нее роман с Попейе. Это правда?
- Уж кого ты порадовал своим уходом, так это дядюшку Клодомиро, - засмеялся Чиспас. - Он к нам теперь через день ходит, - как же, надо ведь рассказать, что ты, где ты. Да, Тете встречается с конопатым. Ей теперь даже разрешают обедать по субботам с ним в городе. Дело идет к свадьбе, как я понимаю.
- Мама, наверно, на седьмом небе, - сказал Сантьяго. - Она всегда мечтала выдать ее за Попейе.
- Ладно, теперь ты мне ответь. - Чиспас хотел выдержать беспечный тон, но лицо его густо покраснело. - Когда ты кончишь дурить? Когда вернешься домой?
- Никогда, - сказал Сантьяго. - Не будем об этом.
- А почему "никогда"? - Он пытался прикинуться удивленным, Савалита, он хотел уверить тебя, что не верит тебе. - Чем тебе так насолили предки, что ты не хочешь с ними жить? Хватит дурака-то валять.
- Ругаться я с тобой не буду, - сказал Сантьяго. - Лучше отвези-ка меня в Чоррильос, заберем там одного парня из нашей редакции, мы должны с ним вместе сделать репортаж.
- Никто не собирается с тобой ругаться, - сказал Чиспас, - но, ей-богу, тебя не поймешь. Ни с того ни с сего чуть ли не ночью уходишь из дому, за все время ни разу не был, рассорился со всей семьей на ровном месте. Блажь какая-то. Как это все понимать?
- Ты не поймешь, - сказал Сантьяго. - Поехали лучше в Чоррильос, уже поздно. У тебя есть время?
- Ладно, - сказал Чиспас. - Ладно, академик, в Чоррильос я тебя отвезу.
Он включил зажигание и радио: передавали сообщение о ходе забастовки в Арекипе.
- Извиняюсь за беспокойство, но мне надо вещи собрать, уезжаю. - Голос и лицо у него были такие, словно уезжал он прямиком на тот свет. - Привет, Амалия.
Не глядя на нее, как будто она была предметом обстановки, который он всю жизнь видел в своей комнате, Лудовико опустился на колени и вытащил из-под кровати чемодан, стал складывать в него развешанные на крюках вещи. Амалия испытывала жгучий стыд: он и не удивился, застав тебя тут, он знал, что встретит тебя тут, он предоставляет Амбросио свою комнату для... и все это брехня, что они условились встретиться. Лудовико пришел неожиданно. Амбросио было вроде неловко. Он сидел на кровати, курил и смотрел, как Лудовико швыряет в чемодан рубашки и носки.
- Вызывают, тащат, везут, - приговаривал он. - Что за жизнь, что за жизнь.
- Куда ты отправляешься? - спросил Амбросио.
- В Арекипу, - пробурчал Лудовико. - Эти, из коалиции, собираются устроить манифестацию против правительства. Похоже, будет заваруха. С этими горцами никогда ничего не знаешь: начинается манифестацией, а кончится революцией.
Он швырнул в чемодан майку и мрачно вздохнул. Амбросио поглядел на Амалию и подмигнул ей, но она отвернулась.
- Тебе смешно, негр, тебя-то это не касается, - сказал Лудовико. - Конечно, ты выбился наверх, а про тех, кто служит, и не вспоминаешь. Побыл бы в моей шкуре, по-другому бы запел.
- Не принимай близко к сердцу, - сказал Амбросио.
- Да, поглядел бы я на тебя, когда б тебя в твой законный выходной выдернули - "самолет в пять". - Он тоскливо посмотрел на Амбросио, потом на Амалию. - Зачем? На сколько? Ничего не известно. И что там вообще творится, в Арекипе этой?
- Да ничего не творится, прокатишься, посмотришь новые места, - сказал Амбросио. - Смотри на это как на экскурсию. Иполито с тобой?
- Со мной, - сказал Лудовико, запирая чемодан. - Ах, негр, негр, как было славно, когда мы работали при доне Кайо. До самой смерти жалеть буду, что меня перевели.
- Сам виноват, - засмеялся Амбросио. - Не ты ли все время ныл, что времени ни на что не остается? Не вы ли с Иполито просили о переводе?
- Ну, ладно, располагайтесь, - сказал Лудовико, и Амалия чуть не сгорела со стыда. - Когда будешь уходить, ключ отдай донье Кармен, она у ворот. - Он мрачно помахал им на прощанье и открыл дверь. Амалия почувствовала, как волна ярости захлестнула все ее тело, и поднявшийся на ноги Амбросио, увидев, какое у нее сделалось лицо, замер.
- Он знал, что я здесь, он не удивился, когда увидел меня. - И глаза ее и руки грозили Амбросио. - Это все брехня, что ты его ждал, он тебя пускает в комнату для...
- Он не удивился, потому что я ему сказал, что ты моя жена, - сказал Амбросио. - Неужели ж я со своей женой не могу прийти сюда, как захочу?
- Никакая я тебе не жена и не была никогда, - кричала Амалия. - Кем ты меня перед ним выставил?
- Лудовико мне все равно как брат, и я у него как у себя дома, - сказал Амбросио. - Чего чепуху-то молоть. Я могу тут делать все, что мне вздумается.
- Он решил, наверно, что я какая-нибудь уличная, он даже и не смотрел в мою сторону, и руки не подал. Он подумал, что...
- Руки он тебе не подал, потому что знает, как я ревнив, - сказал Амбросио. - И не смотрел на тебя, чтоб меня не дразнить. Брось Амалия, брось.
Официант подал ему стакан воды, и он, на мгновение умолкнув, отпил глоток, прокашлялся: правительство признательно всем гражданам Кахамарки и особенно - членам оргкомитета по встрече президента за их усилия, направленные на то, чтобы визит главы государства стал первостепенным политическим событием, и решил, и увидел за тюлевой дымкой стремительную череду новых лиц, новых тел, но событие это неизбежно повлечет за собой крупные расходы, и было бы неразумным обременять ими граждан Кахамарки, которые и так потратили немало времени и сил. В наступившей тишине он слышал учащенное дыхание тех, кто внимал ему, и видел, как в устремленных на него глазах зажглось хитроватое любопытство: она - и Маловия, она - и Карминча, она - и Китаянка. И снова покашлял, и снова чуть обозначил улыбку: а поскольку министерство поручило ему передать в распоряжение комитета некую сумму, компенсирующую эти траты, и тотчас выросла фигура дона Ремихио Сальдивара, она - и Ортенсия, ни слова больше, сеньор Бермудес, и он почувствовал во рту сгусток вязкой и тягучей, как семя, слюны. Еще когда только учреждался наш комитет, префект обещал выхлопотать компенсацию за наши расходы, и дон Ремихио Сальдивар с величавой надменностью словно что-то оттолкнул от себя, и уже тогда мы решили отказаться от этой компенсации. Одобрительный шумок, провинциальная спесь на лицах, а он приоткрыл рот, сощурился: но вам недешево обойдутся, сеньор Сальдивар, эти привозы-увозы крестьян, довольно и того, что вы потратитесь на банкеты и сам прием, и гул стал негодующим, и парламентарии Кахамарки обиженно заерзали в креслах, и дон Ремихио Сальдивар снова с великолепным презрением взмахнул руками: мы не возьмем у правительства ни гроша, обойдемся! Мы примем президента на свой счет, таково их единогласное решение, их фонда с лихвою хватит на все издержки, Кахамарка не нуждается в подачках, чтобы достойно встретить Одрию. Он встал, склонил голову, и силуэты за тюлем растаяли, как дым: он не смеет настаивать, он вовсе не хотел обидеть граждан Кахамарки и от имени президента благодарит их за рыцарское великодушие и щедрость. Уйти еще было нельзя, потому что официанты с подносами влетели в гостиную. Он стоял в самой гуще людей, пил апельсиновый сок, двигал морщинами в ответ на шутки. Знайте наших, сеньор Бермудес, и дон Ремихио Сальдивар подвел к нему носатого седого человека: доктор Лануса за свой счет заказал пятнадцать тысяч флажков, не говоря уж о том, что наравне со всеми внес свою долю в фонд комитета. И представьте, сеньор Бермудес, вовсе не потому, что добился, чтобы шоссе прошло вплотную к его усадьбе, засмеялся депутат Аспилькуэта. Все засмеялись, и сам доктор Лануса тоже. Ох уж эти кахамаринцы, для красного словца не пожалеют и отца. Да, господа, вы действуете с размахом, сказал он. Ну, сеньор Бермудес, в порядке ли у вас печень? - и он увидел искрящиеся весельем глаза депутата Мендиэты над стаканом пива, - мы вам приготовили знатное угощение. Он взглянул на часы: ох, как поздно! сожалею, господа, но мне пора. Руки, лица, "очень было приятно познакомиться", "до скорого свидания". Сенатор Эредиа и депутат Мендиэта проводили его до лестницы, где топтался смуглый толстячок с искательным выражением лица. Позвольте представиться, дон Кайо, - инженер Лама, и он подумал: должность? сделка? ходатайство? - член комитета. Очень приятно, чем могу быть полезен? Простите, что выбрал такое неподходящее время, дон Кайо, но мой племянник, и мать совершенно потеряла голову, упросила меня. Улыбкой он ободрил его и достал записную книжку: ну, так что же натворил ваш племянник? Мы с таким трудом отправили его в университет Трухильо, а там он попал в дурную компанию, связался с проходимцами, а ведь до этого никогда не лез в политику. Хорошо, я лично займусь им. Как зовут? где его арестовали - в Трухильо или в Лиме? Спустился по лестнице, а на проспекте Колумба уже зажглись фонари. Амбросио и Лудовико покуривали у дверей. Увидев его, бросили сигареты. В Сан-Мигель.
- Первый поворот направо, - сказал Сантьяго. - Вон эта желтенькая развалюха. Вот. Тормози.
Он нажал кнопку звонка, просунул голову в щель и увидел на площадке лестницы Карлитоса в пижамных штанах и с полотенцем на плече. Вернулся к машине.
- Чиспас, если торопишься, поезжай, мы доберемся в Кальяо на такси, газета нам оплачивает дорогу.
- Я вас отвезу, - сказал Чиспас. - Ну, теперь-то мы с тобой будем видеться? И Тете по тебе соскучилась. Можно мне ее как-нибудь прихватить? Или ты и на нее взъелся?
- Да ни на кого я не взъелся, - сказал Сантьяго, - ни на нее, ни на стариков. Я скоро заеду повидаться. Я хочу только, чтоб вы усвоили: я буду жить отдельно, и чтобы свыклись с этим.
- Сам прекрасно понимаешь, что они никогда с этим не свыкнутся, - сказал Чиспас. - Ты отравил им существование, так что, академик, лучше брось свою фанаберию.
Но тут на улицу вышел Карлитос, растерянно взглянул на машину, на Чиспаса, и тот замолчал. Сантьяго распахнул дверцу: садись, садись, знакомься, это мой брат, он нас отвезет. Залезайте, сказал Чиспас, мы все поместимся. Он рванул с места вдоль трамвайных путей, и некоторое время все молчали. Чиспас протянул сигареты, думает он, и Карлитос искоса поглядел на нас, рассматривая поблескивающий никель, яркие чехлы, безупречную элегантность Чиспаса.
- Ты даже не заметил, что у меня новый автомобильчик, - сказал Чиспас.
- Да, верно, - сказал Сантьяго. - А "бьюик" продали?
- Нет, этот драндулет - мой собственный. В рассрочку купил. Еще месяца не проездил. А зачем вам в Кальяо?
- Интервью с начальником таможни, - сказал Сантьяго. - Мы с Карлитосом делаем статью о контрабанде.
- А-а, - сказал Чиспас и, помолчав, добавил: - Знаешь, мы теперь покупаем "Кронику", только не знаем, где твои статьи. Почему не подписываешь своим именем? Стал бы знаменитостью.
Помнишь, Савалита, какие весело-изумленные глаза сделались у Карлитоса, помнишь, как неловко тебе стало после этих слов? Чиспас пересек Барранко, Мирафлорес, свернул на проспект Пардо. Разговор шел с долгими мучительными паузами, а Карлитос вообще помалкивал, поглядывал на братьев с ироническим недоумением.
- Чертовски, наверно, интересно быть журналистом, - сказал Чиспас. - Я бы не смог, для меня и письмо написать - мука. А ты, Сантьяго, попал в свою стихию.
Перикито с фотоаппаратами через плечо поджидал их в дверях таможни, чуть поодаль стоял редакционный пикап.
- Как-нибудь на днях, в это же время заеду, - сказал Чиспас. - Вместе с Тете. Идет?
- Идет, - сказал Сантьяго. - Спасибо, что подбросил нас.
Чиспас, помявшись в нерешительности, открыл было рот, но ничего не сказал, а только помахал на прощанье. Сантьяго и Карлитос посмотрели вслед разбрызгивавшей лужи машине.
- Он и правда твой брат? - Карлитос недоверчиво покрутил головой. - Так твое семейство деньги гребет лопатой?
- Чиспас сказал, что они на краю пропасти.
- Хоть бы денек побыть на таком краю, - сказал Карлитос.
- Ну, что ж вы, черти, - сказал Перикито, - полчаса жду. Слыхали новости? Военное правительство. Это из-за волнений в Арекипе. Требуют отставки Бермудеса. Одрии - конец.
- Чему ты радуешься? - сказал Карлитос. - Одрии - конец, а чего начало?
© Марио Варгас Льоса
© Перевод с испанского А. Богдановского
