Slava Meskhi (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} meskhi) wrote,@ 2007-11-28 15:44:00 |
|
a shame
Стыдно!
Memoirasmus Мемуаразмы
Осенью 84 года прошлого столетия (тысячелетие всё то же), прыгая через поток Мурквам я неудачно приземлился и чмокнул коленом большой обглоданный водой камень. Колено распухло, но размышлять было некогда, и помассировав колено минуты две я побежал вниз дальше. Вспомнил я об этом происшествии весной следующего года, когда присев на корточки не смог подняться. Мениск – так называется эта штука, хорошо известная спортсменам, да и не только им. Таким незатейливым образом я попал в палату травматологической клиники – небольшую комнату заставленную двенадцатью скрипучими кроватями так плотно, что пробираться на костылях в оставленных между ними проходах представляло собой нечто среднее между специальным слаломом и бразильской капоэйрой.
Публика подобралась разнообразнейшая. Два борца, вольник и каратист, один таксист - тбилисский армянин с удивительным, настоянным на финансовых взаимоотношениях, чувством юмора, молодой кахетинец с мамой и многочисленными присматривающими за ним родственниками, один руставский электрик, упавший с крыши девятиэтажного дома на кучу песка, и собраный по частям в результате девяти операций, и всё остальное, по мелочи, но исключительно мужского пола. Интерьер этого заведения украшал старый холодильник «ЗИС» с испорченным реле, которое включало и выключало этот дребезжащий громкоговоритель по своей, никому неизвестной схеме.
Большинство операций проводилось под местной анастезией. Схема этого мероприятия очень простая: утренняя клизма, укол, вызывающий кратковременную эйфорию, потом уколы в операционной в районе разреза и ковыряния, и сутки отката, сопровождаемого вполне терпимой болью. В частности, у меня, эйфория была настолько ярковыраженная, что во время операции я рассказывал хирургу анекдоты (хирургом был отец моего товарища времен студенчества) и под конец посоветовал не выбрасывать выскобленные из колена хрящи (мениски) а солить их в качестве закуски под пиво. Бригада хирургов посмеялась от души над своей несообразительностью – все хирурги люди пьющие, а такое количество закуски проходящее мимо рук ежедневно... но выскоблили и зашили меня замечательно.
На второй день после операции в палате появился новенький – молодое тепличное растение мужского пола с незначительным наростом, так называемой костной мозолью на голени под коленом. По сравнению с операциями, которые перенесли, или должны были перенести другие обитатели палаты, это хирургическое вмешательство вполне можно было назвать невмешательством. Но этот фрукт ходил от одного к другому, собирая информацию и выпытывая правду - будет больно или очень больно, и на какой наркоз соглашаться, местный или общий.
Наконец подошел и его черед. Вечером, перед операцией, у изголовья побледневшего от мучительных раздумий мачо, появилась дама, одежда и макияж которой не оставлял сомнений о прописке - аристократический район Тбилиси (по тогдашним меркам) – Ваке. Она трогательно сидела на краю постели – стул в узкий проход не влезал – и воркованье длилось до последнего обхода врачей. Жизнь в палате постепенно стихала, медсестры сделали последние уколы, но она не уходила. Мужская часть населения недоуменно просчитывала варианты. Справедливости ради можно отметить, что женскую часть составляла аристократка и мамаша кахетинца, которому в тот день сделали операцию – мамаша сидела на хрупком венском стуле положив неимоверно распухшие ноги на стул напротив. Время шло, свет в палате выключили, интрига крепчала и в липкой густой темноте засверкали 24 мужских глаза. К полуночи аристократка скользнула под одеяло к приговоренному к операции. Смотреть стало не на что и все мы обратились в слух. В темноте слышался неразборчивый шепот, время от времени заглушаемый дребезжащим холодильником. Постепенно, мы начали различать в дребезжании этого динозавра новые звуки – слабый ритмичный скрип кровати. Глаза сопалатников засверкали ярче. Мамаша кахетинца замерла и, вследствии этого, соскользнула с одного из двух стульев и грохнулась на пол. Но процесс был уже необратим. Борец вольник, завертывавший свое прооперированное колено в шуршащую бумагу для компресса, замер. В эту ночь его колено осталось без компресса, а мы без сна – всех интересовала утренняя развязка.
Утром аристократка непринужденно выпорхнула из-под одеяла, сходила в туалет в конце корридора, и встретила медсестру со шприцем неземной улыбкой, полной сострадания к будущему мученику. Как и следовало ожидать, мученик решил помучаться под общим наркозом. Когда его привезли в палату после операции и долго не могли привести в сознание, анастезиолог с видимым удовольствием закатил ему оплеуху, приговаривая: «Думает мы ничего не знаем – мы все знаем».
Дня через два, мученик, пришедший в себя и смакующий из баночки домашнее мацони, смотрел по телевизору чемпионат мира по хоккею. Кто-то из хоккеистов не забил шайбу из неплохого положения.
- Стыдно! – закричал бывший мученик, - Как им не стыдно!!!
Мы быстро переглянулись – все как один.
© Слава Месхи
Стыдно!
Memoirasmus Мемуаразмы
Осенью 84 года прошлого столетия (тысячелетие всё то же), прыгая через поток Мурквам я неудачно приземлился и чмокнул коленом большой обглоданный водой камень. Колено распухло, но размышлять было некогда, и помассировав колено минуты две я побежал вниз дальше. Вспомнил я об этом происшествии весной следующего года, когда присев на корточки не смог подняться. Мениск – так называется эта штука, хорошо известная спортсменам, да и не только им. Таким незатейливым образом я попал в палату травматологической клиники – небольшую комнату заставленную двенадцатью скрипучими кроватями так плотно, что пробираться на костылях в оставленных между ними проходах представляло собой нечто среднее между специальным слаломом и бразильской капоэйрой.
Публика подобралась разнообразнейшая. Два борца, вольник и каратист, один таксист - тбилисский армянин с удивительным, настоянным на финансовых взаимоотношениях, чувством юмора, молодой кахетинец с мамой и многочисленными присматривающими за ним родственниками, один руставский электрик, упавший с крыши девятиэтажного дома на кучу песка, и собраный по частям в результате девяти операций, и всё остальное, по мелочи, но исключительно мужского пола. Интерьер этого заведения украшал старый холодильник «ЗИС» с испорченным реле, которое включало и выключало этот дребезжащий громкоговоритель по своей, никому неизвестной схеме.
Большинство операций проводилось под местной анастезией. Схема этого мероприятия очень простая: утренняя клизма, укол, вызывающий кратковременную эйфорию, потом уколы в операционной в районе разреза и ковыряния, и сутки отката, сопровождаемого вполне терпимой болью. В частности, у меня, эйфория была настолько ярковыраженная, что во время операции я рассказывал хирургу анекдоты (хирургом был отец моего товарища времен студенчества) и под конец посоветовал не выбрасывать выскобленные из колена хрящи (мениски) а солить их в качестве закуски под пиво. Бригада хирургов посмеялась от души над своей несообразительностью – все хирурги люди пьющие, а такое количество закуски проходящее мимо рук ежедневно... но выскоблили и зашили меня замечательно.
На второй день после операции в палате появился новенький – молодое тепличное растение мужского пола с незначительным наростом, так называемой костной мозолью на голени под коленом. По сравнению с операциями, которые перенесли, или должны были перенести другие обитатели палаты, это хирургическое вмешательство вполне можно было назвать невмешательством. Но этот фрукт ходил от одного к другому, собирая информацию и выпытывая правду - будет больно или очень больно, и на какой наркоз соглашаться, местный или общий.
Наконец подошел и его черед. Вечером, перед операцией, у изголовья побледневшего от мучительных раздумий мачо, появилась дама, одежда и макияж которой не оставлял сомнений о прописке - аристократический район Тбилиси (по тогдашним меркам) – Ваке. Она трогательно сидела на краю постели – стул в узкий проход не влезал – и воркованье длилось до последнего обхода врачей. Жизнь в палате постепенно стихала, медсестры сделали последние уколы, но она не уходила. Мужская часть населения недоуменно просчитывала варианты. Справедливости ради можно отметить, что женскую часть составляла аристократка и мамаша кахетинца, которому в тот день сделали операцию – мамаша сидела на хрупком венском стуле положив неимоверно распухшие ноги на стул напротив. Время шло, свет в палате выключили, интрига крепчала и в липкой густой темноте засверкали 24 мужских глаза. К полуночи аристократка скользнула под одеяло к приговоренному к операции. Смотреть стало не на что и все мы обратились в слух. В темноте слышался неразборчивый шепот, время от времени заглушаемый дребезжащим холодильником. Постепенно, мы начали различать в дребезжании этого динозавра новые звуки – слабый ритмичный скрип кровати. Глаза сопалатников засверкали ярче. Мамаша кахетинца замерла и, вследствии этого, соскользнула с одного из двух стульев и грохнулась на пол. Но процесс был уже необратим. Борец вольник, завертывавший свое прооперированное колено в шуршащую бумагу для компресса, замер. В эту ночь его колено осталось без компресса, а мы без сна – всех интересовала утренняя развязка.
Утром аристократка непринужденно выпорхнула из-под одеяла, сходила в туалет в конце корридора, и встретила медсестру со шприцем неземной улыбкой, полной сострадания к будущему мученику. Как и следовало ожидать, мученик решил помучаться под общим наркозом. Когда его привезли в палату после операции и долго не могли привести в сознание, анастезиолог с видимым удовольствием закатил ему оплеуху, приговаривая: «Думает мы ничего не знаем – мы все знаем».
Дня через два, мученик, пришедший в себя и смакующий из баночки домашнее мацони, смотрел по телевизору чемпионат мира по хоккею. Кто-то из хоккеистов не забил шайбу из неплохого положения.
- Стыдно! – закричал бывший мученик, - Как им не стыдно!!!
Мы быстро переглянулись – все как один.
© Слава Месхи
