Slava Meskhi (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} meskhi) wrote,@ 2005-04-04 15:56:00 |
|
Memoirasmus
Мемуаразмы
Невиданный талант
Когда-то, лет пятьдесят назад, мои родители вывозили меня летом к морю, на Пицунду. В то, послевоенное время, люди жили в коммуналках, без претензий и без удобств, довольствовались малым и радовались от души - это я, впрочем, понял значительно позднее. А тогда, для меня, первокласника, море, возможность плавать и нырять до посинения и гусиной кожи было главным удовольствием, затмевавшим всё остальное. Но кое-что из взрослой жизни я всё-таки запомнил.
Мы снимали комнату у одной вдовы, украинки, Ксении Ефимовны Харебава - мужа давно уже не было в живых, и сезон, дачный сезон, Ксения Ефимовна использовала на все сто - маленький, но двухэтажный курятник, построенный её мегрельским мужем, был заполнен дачниками так плотно, что тараканам там просто нечего было делать. Список услуг я помню до сих пор: «пансион», «рацион» и «моцион», причём «моцион» - единственная услуга предоставлявшаяся бесплатно. Бойкая, во всех смыслах, Ксения Ефимовна, успевала, встав раньше всех своих постояльцев, приготовить огромную, размером с арену провинциального цирка, яичницу с помидорами и жареной колбасой, предтечу будущих пиц, и день катился по наезженной колее - море, «рацион» отдых, море, спать. Утром мы встречались с Ксенией Ефимовной, выносящей огоромную сковороду из сплетенной из прутьев времянки-кухни - чаще всего её (Ксению Ефимовну) украшал огромный синий фингал. Этот знак большой и искренней любви, полученный предыдущей ночью на танцах в туристическом пансионате, она объясняла просто, и не без гордости:
- Это мне сакварелик поставил! /сакварели - любимый (груз.)/
Тогда, в начале пятидесятых, мне казалось странным, что древняя, сорокалетняя, а может и более того, старуха говорит о любви, но, как выяснилось позднее, я был совершенно не знаком с этим предметом.
В одно прекрасное утро (не скрою, эту фразу я вычитал в то далёкое время, когда ещё читал) мы обнаружили Ксению Ефимовну стряпающей на дворе - сплетённая из ивовых прутьев кухня была сдана новым постояльцам.
Прошло несколько дней, но окупировавшие кухню постояльцы не показывались на свет - вечером, когда мы приходили за последней, в ряду дневного пасиона, яичницой, из бывшей кухни слышалось разноголосое и вполне интернациональное пение, сопровождаемое стеклянным аккомпанементом, ставшим впоследствии, единственным гимном, заставляющим меня встать на ноги и пить стоя.
Я очень хорошо помню тот день, когда мама, взяв меня утром за руку, быстро провела мимо забаррикадированной пустыми винными бутылками храпящей кухни, и потом, оставшись со мной наедине, со стыдом объясняла, что один их храпящих - наш дальний родственник, хороший человек, талантливый режисёр, Гия Данелия, но не надо обращать внимания на эту плетённую кухню - всё бывает, может и Гия исправится, и бросит пить.
Сейчас я читаю книги моего любимого режисёра Гии Данелия «Безбилетный пассажир» и «Тостуемый пьёт до дна», и думаю - какое счастье, что идея бросить пить посетила его так поздно - так поздно, что никто из почитателей его таланта этого уже и не заметил.
Тихие слова
В середине семидесятых я начал готовиться к защите диссертации. В моей специальности, в то время, было мало специалистов в Союзе, и негласное правило предписывало аппробацию на семинаре «Алгебра и логика» в новосибирском академгородке. Прилетел я туда в феврале, остановился в единственной в академгородке гостинице. Во время регистрации, суровая дама сказала:
- Мы вас в двухместный поселим. Там уже один ваш живёт.
«Вашим» оказался симпатичный аспирант из Еревана, химик торчавший в академгородке уже несколько месяцев. Я достал из портфеля резервную бутылку коньяка - основная предназаначалась моему оппоненту - палку кобасы, и мы сели за стол знакомиться, а вернее сели на свои кровати, поставив маленькую тумбочку посередине. Когда резервная подошла к концу, я подумал - ведь мой оппонент женшина, ну зачем ей коньяк? К тому же такой презент может навести её на мысль, что я не уверен в своих научных результатах, и мы продолжили знакомство откупорив вторую.
Наутро, моё выступление на семинаре не было отягощено никакими комплексами, я чувствовал себя свободно и раскованно, отвечал на вопросы быстро и лаконично - не терпелось вернуться в гостиницу. Мой армянский друг просил нигде не задерживаться, намечался ответный хлеб-соль. Как ему удалось раздобыть чёрную икру и шоколад в академгородке, заваленном баклажановой икрой и зелёным горошком - тайна кавказского гостеприимства. В середине застолья зазвонил междугородний звонок и Вардан, так звали ереванского химика, заговорил по армянски, краснея, и прикрывая трубку ладонью. Я встал, вышел из номера и пошёл гулять по коридору. Минут через пятнадцать, когда я зашёл в номер, разволновавшийся и покрасневший Вардан объяснял мне:
- Ну ладно, без суджука, и бастурмы прожить можно, без коньяка тоже прожить можно, но эта телефонная связь - это кошмар какой-то! Еле слышно, понимаешь, приходится кричать! Но не все же слова кричать можно! Я с невестой говорю, я ей хочу сказать, что я люблю её, понимаешь! Ну как я могу орать про это?!
Весёлые и находчивые
Мои студенческие годы прошли в весьма разнообразных занятиях, которые смело можно объединить этим клубным названием. Можно даже сказать, что вышеупомянутый клуб был единственным общественно-политическим движением, в которое я вступил по своей воле, и выбыл из которого в связи с его трагическим расколом.
Однако, по порядку. На углу, напротив Университета, в то время единственного в городе, существовала пивная - этакий павильон на открытом воздухе с металло-пластиковыми столами, неломающимися стульями и меню, состоявшим из двух пунктов: бутылочное пиво и сваренные тут-же сосиски. Третий пункт можно было принести из ближайшего гастронома, причём всесоюзные запреты на этой суверенной территории не действовали. Достаточно было обладать мелочью для того, чтобы купить пару бутылок пива и порцию сосисок, чтобы провести в этом филиале Эдема время после первой пары лекций до захода солнца - находчивость нужна была лишь для того, чтобы первым угостить этим пивом того, кто может ответить. Наиболее распространенной формой ответа на приглашение выпить бутылку пива был заказ ящика - в ящик помещалось не меньше двадцати бутылок. После первого е2-е4, дальнейшее уже не имело значения, вступал в силу закон больших чисел, кто нибудь из приглашённых должен был быть при деньгах - так, по крайней мере нам излагали основы математической статистики.
Один из особенно весёлых и находчивых наших приятелей утверждал, что состояние эйфории не покидает его три дня подряд, т.к. он, в отличие от нас, спит с закрытым ртом, не давая винным парам улетучиваться и заставляя их циркулировать и работать на него до конца. Как-то, после очередной заправки у приятеля, тёща, или жена (сведения противоречивы) не пустили его домой, он вернулся обратно к приятелю, но и здесь мамаша приятеля не открыла ему дверь, сказав, что все уже спят. Утром его нашли разбившимся, он упал с широких каменных перил двора, на которых, очевидно, заснул по обыкновению плотно сжав рот - по другую сторону перил, метрах в десяти ниже была улица.
Не берусь утверждать, что тбилисский КВН конца шестидесятых годов, теперь уже прошлого столетия, родился именно в пивной напротив Университета, но там он рос, мужал, обрастал университетской группой пантомимы, джазовыми ритм-секциями, и многочисленными поклонниками. Весёлые и находчивые играли, по возможности учились, ну, и пили, конечно, по потребностям. Лишённые особой веселости поклонники, брали прорезывающейся на глазах находчивостью, и пока мы били по клавищам и барабанам, пантомимировали и продумывали, как остроумнее ответить на вопрос соперника, экзаменатора, или оппонента на защите, в конце концов, находчивые молча занимали должности и становились незаменимыми. Незаменимыми при любых режимах. Они то и раскололи движение. Весёлые очутились на том свете или, на худой конец, за границей, а находчивые до сих пор учат нас жить из теле-ящика, или молча делают деньги.
Боюсь, что мне, пожалуй, уже не доведётся увидеть эти два качества воплощённые в одном человеке - эпоха узкой специализации развела их носителей слишком далеко.
Ассирийская роза
Лет в тринадцать, наверно, я получил первое предупреждение довольно мистического характера: оденешь маску - не сможешь снять.
В тот день у меня не было настроения идти в школу, и я решил поэксплоатировать родительские чувства, попросту говоря, решил заболеть, поваляться в кровати день, другой. Морщил физиономию за утренним чаем, натужно кашлял, но желаемого эффекта не добился. Лезть самому за градусником, означало обнаружить истинные намерения, по сценарию родители должны были сами уложить меня в кровать, а я, нехотя уступить их настойчивым просьбам. Я обкашлял все коридоры нашей коммунальной квартиры, соседи жались по стенкам, но приглашения остаться дома не поступало.
Тогда я решился на крайнее средство - оторвал лист ассирийской розы растущей у нас на балконе, и длинным и тонким зеленым черенком стал щекотать в ноздре. После нескольких минут усердных экспериментов, я выдавил из себя чих. Наращивая успех, с помощью незапатентованного черенка, я довел дело до серии полноценных залпов.
- С ребёнком, что-то неладно - сказала мама.
Градусником я, к тому времени, овладел в совершенстве, и после ряда несложных манипуляций, столбик ртути показывал 37,5.
Весь день я почитывал книжки, на второй день мне это надоело, и я запланировал своё выздоровление. Сказал родителям, что чувствую себя хорошо, но особого впечатления это на них не произвело. Поставили градусник, который совершенно самостоятельно, безо всяких моих манипуляций показал 38,5. Такого подвоха я не ожидал. Если бы я не расслабился и вовремя подсуетился с градусником, не сомневаюсь, что желаемая температура была бы достигнута, но... поезд ушёл.
Наутро, участковый теравпевт долго смотрем мне в глаза - я даже подумал, что он что-то пронюхал о черенке листа ассирийской розы.
- Что-то склеры мне не нравятся - сказал он, - желтоватые, какие-то...
Желтуха, она же болезнь Боткина, или гепатит - такова была расплата за симуляцию. Участковый терапевт объяснял что-то мом родителям про мышей и антисанитарию в хлебном магазине. Я то знал истинную причину, но как же я мог рассказать про листок ассирийской розы?! Два месяца больницы с внутримышечным вспрыскиванием глюкозы и переливаниями плазмы, и два года диеты без алкоголя, жареного, сосисок, и прочих вкусных штучек. Ну, положим, алкоголь я в то время ещё не употреблял, да и наверстал упущенное впоследствии с лихвой... но выдавать желаемое за действительное остерегаюсь - себе дороже.
Канализация
Во время учёбы в Университете, да и долгое время после этого, мы общались друг с другом объединённые весьма обычным для Тбилиси образом: «его я знаю – мы с ним вместе хлеб-соль ели у Х». Этот Х, со своим застольем, причём вовсе не обязятельно один и тот же, становился связующим звеном для многих людей, ничем другим вроде бы и не связанных. Так образовывались, компании, пульки, или, как сейчас говорят, составы. Я до сих пор хожу по улицам родного города с желанием поздороваться с проходящей физиономией, без какого либо нетбилисского оправдания...
У моего друга детства, Ираклия, была кузина, немного помладше нас, которая училась в Политехническом, на факультете с длинным названием. Мы сокращали его до простого и ясного – «канализация». Попадая на общие застолья, мы часто вгоняли в краску это нежное белокурое создание, громко спрашивая:
- Ну как учёба, как дела там у вас, в канализации?
По молодости, и по свойственной ей глупости, мы считали себя представителями чистых, престижных профессий, а канализация, она канализация и есть, что с неё возмёшь.
Прошло время, или, наступили другие времена, короче, я понял, что вёл себя как последний дурак.
Смотрю на сегодняшних политиков, и думаю, что время ушло, и я никогда не объясню кузине Ираклия, что она изучала одно из самых чистых ремёсел на свете.
Более того, когда мои домашние, сэкономив на проходе к мусоропроводу, засоряют унитаз, и преклонив колена, засучив рукав правой руки, я склоняюсь над священным сосудом, приходится утешать себя мыслью:
- Во первых, всё, что я выну оттуда, всё это сделала моя семья. И во вторых, как бы это не пахло, это лучше, чем политика!
Героические будни
Воспоминания о том, что случалось с людьми в горах, по крайней мере записанные и опубликованные, часто грешат тошнотворной мужественностью и героизмом. Я знаю лишь два примера, опровергающих это правило: "Восхождение в затеpянный миp" Хеймиша Макинниса, и замечательную книгу Дага Скотта «Спасайтесь сами на Людоеде». Добавлю и я свои пять копеек, в копилку под названием «как оно бывает».
Во время одной странной экспедиции на Казбеке (туда должны были затащить инвалидов-спинальников), я оказался в группе, которая должна была подготовить вертолётную площадку на ледовом казбекском плато (4300 м.). Вышли с метеостанции (3600 м.) утром, с большим грузом, и к вечеру уже обосновались в большой палатке с тамбуром, а рядом стояла палатка, оборудованная под склад.
Тухо жил в этой палатке уже несколько дней – он пришёл раньше нас, и даже успел простудиться. В первый же вечер открыли несколько банок датских мясных консервов, развели спирт, провели курс лечения больного Тухо, и остальных здоровых. Надо признаться, что как мы ни экономили спирт, он вышел в расход в первые три дня. Расчистить во льду, а вернее, выровнять на склоне, площадку в первый день не успели, а на второй, на плато опустился туман - мы еле нашли свою палатку, и то потому что охрипший Тухо, оставшийся дома, вышел на ветер и бил в крышку от кастрюли.
Начиная с третьего дня пошла сперва крупа, а потом и снег с сильным ветром, и мы оказались запертыми в палатке. Время от времени приходилось одевать ботинки и выходить откапывать палатку из под снега – вот и вся деятельность. Тут и выяснилось, что Ираклий обладает бесценным в таких ситуациях талантом – он знал наизусть всю звуковую дорожку нового, тогда, фильма «Детективное чтиво». Особенно здорово выходили у него эпизоды с цитированием книги Иезекиеля, все интонации известного в то время гнусавого русского дублёра были сохранены. Шутки необходимы в замкнутом пространстве, когда стенки палатки прогибаются от снега и лежащие по бокам похожи на шахтёров в узком забое, и большая часть этих шуток была посвящена тому, что ангина у Тухо на такой высоте просто обязана перерасти в воспаление лёгких, а там и летальный исход не за горами – вниз в такую погоду не спустишься. Тухо держался крепко, отшучивался, что готов ко всему, что поможет похоронить здесь же любого желающего, но как-то ночью, когда из спальника вылезать смерти подобно, мы услышали как он раскочегаривает примус в тамбуре, кипятит чай. По неписанным законам, он предложил чай и нам, и никто не отказался – ноги в спальнике, в относительном тепле, по холодной пересохшей глотке скользит горячее блаженство. В конце чаепития, Ираклий насторожился и спросил:
- Ты в какой банке воду кипятил?
В тамбуре валялось много больших пустых консервных банок из-под ветчины.
- Как в какой, в той, что почище, ближе к выходу лежала.
- Это же мой горшок!
Выходить в такой ветер за малой нуждой было трудно, приходилось прорывать туннель в свеженакиданном снегу, и такой способ практиковался: в банку, и банка выплёскивалась наружу с подветренной стороны. Таким образом, испив чай из этой банки, мы стали чем-то вроде родственников, если не по крови, то хотя бы...
Наше сидение продолжалось больше недели, и как я ни сдерживал себя, настал день, когда мне пришлось одеваться и прорывать ход в снегу с одной целью – облегчить душу, но не по мелочи, а по крупному. Ветер со снегом был такой, что в двух метрах видимость терялась, и я не рискнул отходить далеко от палатки. Операция прошла молниеносно - боялся поморозиться - и застегнув комбинезон я поднял результаты операции лопатой и просто подбросил их вверх. Это был единственный раз в моей жизни, когда я позавидовал своему говну, так свободно и романтично оно летело, уносимое вдаль вперемежку с искрящимся в свете налобного фонаря снегом.
Больше ничего интересного на плато не произошло, и после двух недель сидения мы вынуждены были бежать вниз, оставив в снегу палатку со складом, и, слегка поблуждав и слегка поморозившись, вернулись на метеостанцию.
Стихи
В детстве стихи, как и у каждого нормального ребёнка, у меня ассоциировались с нескончаемой вермишелью строк, которые нужно было запоминать наизусть. Некоторые приятные исключения из двух строк, не могли разрушить эту целостную картину. Так продолжалось довольно долго, пока в классе десятом, в результате коллективного творчества, у троих авторов, из числа моих одноклассников, не родились строки:
Люблю тебя, твой ясный взор,
И губы красный, как помидор!
Эта жемчужина заставила меня относиться к рифмованным строкам почтительнее, тем более, что вскоре, от забритых в армию одноклассников стали приходить письма с поэтическими вкраплениями:
Добрый день, весёлый час!
Что ты делаешь сейчас?
В конце письма, стояло неизменное:
Жду ответа
Как соловей лета!
На втором курсе, к моему приятелю приехала кавалькада весёлых путешественниц, не то из Москвы, не то из Ленинграда, надолго отвративших меня от поэзии.
- Ты друг? Друг! Значит должен помочь. - сказал мой приятель. - Вот эта, толстая, всё время ходит с той, которая мне нравится. Сейчас поедем на природу, и ты её уведёшь, немного поухаживаешь - ничего, что толстая, зато ты худой, вместе вам хорошо будет. Потом ко мне домой привезёшь.
На знакомство много времени не ушло. Я спросил где она учится.
- На английском - ответила она.
- А как по английски будет «ковбой» - задал я подлый вопрос.
- «Кэвбой» - без запинки выдала она.
Потом мы посидели все вместе в кафе, после чего я, согласно плана, повёл её наслаждаться вечерними видами. Мы присели где-то в зарослях на сухую траву, я обнял ей за плечо, и она спросила:
- Ты любишь стихи?
- Очень - ответил я, положение обязывало.
- Я почитаю немного - сказала она, и начала говорить стихи.
Все, кто когда-либо сидел в двадцатилетнем возрасте с дамой на траве под деревьями, знают, хотя бы в общих чертах, сценарий подобных мизансцен. Ни о каких поцелуях и объятиях и речи не могло быть, она говорила свои стихи без остановки, разве что руками не размахивала. Как ни отвратительно было это завывание, природа взяла своё, и я начал раздевать свою даму. Но под лёгким слоем летних одежд оказалась конструкция, с которой я был совершенно не знаком - масса крючков, тесёмок, и прочей гадости, некий гибрид корсета и бронежилета с комбинезоном. Просить её о помощи не представлялось возможным - как только заканчивалось одно стихотворение, тотчас начиналось следующее. Мы и выпили то в кафе не так уж много, но после двух часов манипулирования с запутанной системой кнопок и крючков, под рифмованное монотонное завывание, у меня стала кружиться голова и я понял, что поэзия меня доконала.
- Всё, - сказал я, - пошли. Нас уже ждут давно, беспокоятся наверно.
Не удивительно, что такая прививка от поэтической заразы действовала довольно долго, и лишь знакомство с очень впечатляющими примерами искренности на трёх известных мне языках, примирила меня с рифмованными строками. Я уже могу читать стихи, и даже, порой, писать их, но только не слушать.
Отчего человек потеет?
- Науке это неизвестно.
- Вопрос серьёзный - не одно поколение бьётся, но... Одно дело задуматься, а другое - решить.
Мы сидим с Ник-Ником на кухне, в московской квартире на Лечебной, на столе у нас всё, что нужно - «Московская Особая» в зеленоватой бутылке, грибочки с картошечкой, селёдка под шубой, борщ, котлеты, а за окном, вернее, между рамами двойных окон, стройными рядами стоят рубиновые бутылетты - лианозовское вино из смородины и нежинской рябины.
Ник-Ник, он же дядя Коля, мой тесть, хотя я до сих пор не уверен, с кем я был связан неразрывными цепями, предопределёнными судьбой, с моей Маргаритой, или, всё-же, с Ник-Ником. Это он, хитро шуря весёлые глазки, звал меня перед обедом в сарай, где в пустотах поленницы, нас ждал початый «мерзавчик» аперетива. Это он обучал меня лоцманскому искусству навигации в винных отделах московских гастрономов. Это он, грустно вздыхая на скамеечке лианозовского дачного участка, говорил, глядя на плоды пенсионерского землекопательства: «А ну его, каторга всё это - каждый год одно и то же». И каждый год мы пили смородиновое вино из бутылей с надутыми резиновыми перчатками на горле, как будто кто-то, засевший внутри, вытянув руку, предупреждал нас - остановитесь! Это он, встречая одногодка-зануду, поминутно жалущегося на сильную слабость, спрашивал его, сверкая чёртиками в глазах: «А какая-ж у тебя слабость - сердечная, или половая?». Это он, студентом в гражданскую войну, делал самую чистую работу - таскал раненых санитаром в эшелоне-госпитале. Это он, проработав учёным секретарём в родном институте, помог целому поколению учеников защититься, но так и не удосужился заняться своей диссертацией. Это он, мудро помалкивая слушал мою юношескую трепотню, а потом, когда всё сиюминутное облупилось и исчезло, остался таким же спокойным и простым, грузным человеком, сидящим в кухне на Лечебной - человеком, открывающим мне непознанное в повседневном.
- Отчего человек потеет?
Вам, потребителям дезодорантов, этого не понять...
Вторая таджикская мудрость
- Отстань! Я тебе серьёзно отвечаю, а ты просто поддеть хочешь.
- Нет, ну согласись, что ты просто пережиток социализма!
Мы сидели уже пятый день у подножья Тетнульда, в дощатом летнем убежище пастухов. Самих пастухов давно уже не было, ноябрь в Сванетии – начало зимы, которая приходит каждый раз по разному. Наши надежды сходить на Тетнульд скрывались под толстым слоем свежевыпавшего снега, и от нечего делать Залико пытался расшевелить меня на интервью – впереди у него маячила вакансия телеведущего на канале местного олигарха, а я не мог отказать себе в удовольствии послать всех олигархов по одному адресу.
- Пережиток, не пережиток, а вторую таджикскую мудрость помни, и чти – завершил я дискуссию.
- А это, что? – спросил Залико.
- «Много не 3,14зди! Мало 3,14зди!»
- Какая мудрость хорошая! Всю молодость на Памире провёл, а не слышал! А первая, первая какая?
- Первую никто не знает! Наверно такую мудрость человеку вынести не под силу.
- Надо будет моим студентам рассказать. У меня недавно группа была из Голландии – у них там всё консенсусом решается. Пока, значит до него, до консенсуса, не доберутся, сидят и дискутируют. Из-за какой-то ерунды, уже не помню из-за какой именно, сидели как-то целый день в комнате. Я уже им и пива в комнату забросил, и на прогулку пригласил – нет сидят обсуждают.
- Ты, Залико, за них не переживай. У них свои мудрости, у таджиков свои. А у нас, вообще, то ли свои, то ли нет... вообще никакой.
К вечеру снегопад прекратился, и наутро мы вышли наверх. Свежевыпавший снег закрыл все неровности между камнями, но не держал – нога проваливалась и застревала, и к середине дня стало ясно, что нужно ждать неделю, пока снег на маршруте сядет и уплотнится. Недели у нас не было – мы потратили её на поиски консенсуса. Нас было четверо, Залико Кикодзе, Мераб Хабази, Апи Гигани и я.
Залико превратился в источник в Хевсуретии. Высоко в горах, сложена из чёрного слоистого камня маленькая стенка, из которой бьёт струя чистой воды, на стене написано по грузински: «Источник Залико Кикодзе».
Мераб Хабази продолжает жить в своей маленькой дочке Софико, которая ни за что не подойдёт к тому, к кому не захочет подойти, а подходит лишь к тому, к кому захочет сама. Я думаю, что он продолжает жить и где-то у меня внутри, но стариковские внутренности не лучшее место для жилья – извини, Мераб!
Апи Гигани живёт в Кутаиси, продолжает ходить в горы, и, надеюсь, будет ходить всегда.
А я живу по заветам второй таджикской мудрости, и думаю над тем, чем же могла быть первая.
Винная логика
Мы возвращались из Батуми, после одной из конференций периода полураспада СССР. Проблемы государственного устройства нас, как логиков, мало интересовали - в Батуми мы выслушали, прочли, выпили и съели всё, что могли, и теперь жёлтый жигулёнок бодро карабкался по разбитому асфальту между чайными плантациями. Мы были пропитаны вином и воспоминаниями, теребившими душу, и когда сидевший за рулём Мераб предложил заехать к нему в деревню, и слегка продолжить, вся компания бодро согласилась.
Так мы в сумерках оказались в пустом двухэтажном доме, в одном из сёл Верхней Имерети, первый этаж из камня, второй - каштанового дерева, благоухающий и скрипучий, с большой залой, столом посередине и пианино, накрытым белым полотняным чехлом. По дороге мы успели купить хлеб, сыр, хачапури и зелень, а в сумраке первого этажа нашли связку чеснока и маленькую бутыль вина. Большой зарытый в землю кувшин для вина - чури, был пуст. Четыре молодых грузина, будь они трижды логики, не могут заняться вычислениями и подсчётам, когда свежая зелень помыта, стол накрытый на веранде освещают свечи, и ветер колышет занавеску, открывая узкий проход вечерней прохладе и мотылькам. Мы сели за стол и тосты полились вместе с вином. Надо ли удивляться, что вино кончилось раньше?
Когда предположение стало фактом, мы, все вместе, не сговариваясь, уставились на Мераба - всё таки хозяин дома, что дальше?
- Пойду к соседской бабушке - сказал он, - не может быть, чтобы у нее ничего не было.
Через полчаса он вернулся, с двумя большими глиняными кувшинами, полными ароматного вина. Мы продолжили извергать душу в тостах и пожеланиях, и чем больше мы пили, тем твёрже становилась рука, яснее мысль, и, как ни странно, трезвее рассудок. Мераб сходил к соседской бабушке ещё раз, и к рассвету, выпив за благополучную дорогу в Тбилиси, мы встали из-за стола с чувством исполненного долга, и непонятной бодрости. Часа два утренней дрёмы вернули нас в поле пофессионального мышления, и подсчитав количество выпитого, мы попросили Мераба узнать у бабушки секрет тонизирующего вина.
Он вернулся довольно смущённый, и только через час быстрой езды, внезапно расхохотавшись, сказал:
- Так извинялась, так извинялась! У неё оказывается крыша протекает, и в чури дождевая вода попала, почти пустой чури водой наполнило. Винный аромат от кувшина - вода в нём месяц настаивалась, у бабушки пить некому.
План Рокоссовского, bottoms up, и другие милые сердцу привычки.
- Ну что, покурим? - спрашивал Мераб доставая то пачку сигарет, то портсигар с табаком "самсун" из Аджарии, - покурим план Рокоссовского?
Теперь уже трудно найти в Тбилиси человека - я имею в виду живого - имеющего представление об операции получившей название «Багратион» в честь Петра Багратиона, героя войны 1812 года. Более того, план, анаша и гашиш давно уступили место валяющимся в подъездах грязным шприцам и разбитым ампулам с непонятной маркировкой. Но в конце восмидесятых прошлого столетия, мы курили только табак в любом доступном для нас виде - сигареты, самокрутки - и словосочетание "план Рокоссовского" всё ещё вызывало улыбку.
Я всегда завидовал способности Мераба курить умеренно, пять-шесть сигарет в день, не срываясь на пачку, и не залезая в следующую. Сам я был на это не способен, и почувствовав с возрастом, что не потяну всё сразу - и курение запоем и привычку пить в стиле "bottoms up", бросил табак, и освободился от тягостных утренних поисков какого-нибудь курильщика, этакого ангела, у которого в кармане брюк или пиджака лежит пачка сигарет especially for you. Но он мог. Он закуривал с одинаковым удовольствием всюду - выкинутый некурильщиками на балкон в городской квартире или присев на фирновый склон где-нибудь выше четырёх тысяч метров, всюду неторопливо и с удовольствием выполняя этот нехитрый латиноамериканский ритуал.
В конце восмидесятых мы оба работали в подвале института математики, в издательстве печатающем, акции, сертификаты, бланки, брошюры, и порой даже книги. Как-то утром, я встретил его с бутылкой пепси в руке, в состоянии, известном каждому борцу с трезвостью как тяжёлое похмелье. Именно тогда он сказал, что вчерашнее застолье стёрло его начисто, и он не намерен допускать этого в дальнейшем. Я улыбнулся в ответ, понимая как далеки от действительности его прожекты, но слово было сказано, и выполнено до самого конца. Он изредка выпивал пару стаканов вина, бутылку пива, но не более. Мы часто проводили вечер за вином и беседой, но всё вино было моим - ему хватало одного символического стакана и его пяти-шести сигарет. Шло время, менялись места работы, правительства и границы, неизменным оставались лишь сигареты и кофе для Мераба и моё вино. В 99 он поднялся на Эверест, схватил холодные ночёвки на Шхаре и Победе, два раза ломал ноги на Ушбе, но план Рокоссовского остался в силе. В этом было какое-то постоянство и презрение к заботящимся о своём драгоценном здоровье - сесть на холодный камень на высоте, и так отбирающей у тебя твою норму кислорода, и выпустить дым из ноздрей, как у себя дома у тёплого камина. Как бы показывая природе - мы и тут у себя дома.
Кроме плана Рокоссовского и "bottoms up", в нашей дружбе были и другие, не совсем понятные различия. Мераб редко на что-либо соглашался, если это не входило в его планы, но практически никогда не говорил "нет". Просто вопрос повисал в воздухе, откладывался на будущее, и впоследствии отпадал сам собой. Я, к сожалению, редко мог сдерживаться, часто говорил то, что думал, и будучи не в силах отказаться от своих слов, вынужден был поступать согласно сказанному, о чём, кстати, никогда не жалел. Как ни странно, эти различия в характере скорее притягивали, чем отталкивали нас друг от друга. Сейчас, когда он продолжает своё существование, только в своей дочке и в мыслях друзей, мне кажется, что общее чувство юмора и презрение к таким мелочам жизни как деньги и положение в обществе было самым верным цементом.
Ну и, конечно, баня. Бассейн с проточной горячей серной водой в самой непритязательной и демократичной - в том смысле, котором это слово понималось лет сто тому назад - бане на озере Лиси, служил нам местом молчаливого и еженедельного общения. Погружаясь в обжигающую воду, нагревающую тело до самой сердцевины костей и мыслей, мы терпели это адское наслаждение запрокинув голову на бортик бассейна, и наблюдая в стекляном проёме крыши пробегающие ноябрьские облака, последние листы, сорванные ветром, или весенний проливной дождь. Холодной воды в этой бане не существовало - термальный источник частично выводился наружу, и охлаждаясь в баке поступал в смеситель в качестве охлаждения. Надо ли говорить, что общество любителей такого сервиса, состоявшее из жителей близлежащих азербайджанских поселений, бывших и действующих спортсменов, полицейских, аккуратных пенсионеров, стариков с отвисшими грыжами, а порой и наркоманов, и есть тот самый народ, о котором так неустанно пекутся наши отцы нации. Именно здесь, прогревшись до состояния головокружения (ещё один "bottoms up") звучала сакраментальная фраза: "А не сходить ли нам недельки через две на Казбек?", и жизнь приобретала, вне зависимости от времени года, совершенно другую окраску.
Последниий раз я был с ним на Казбеке в декабре 2004-го. Всё было по-прежнему, он шёл в моём стариковском темпе совершенно свободно, покуривая на отдыхе, но не доходя до плато, сказал, что неважно себя чувствует, и пожалуй пойдёт обратно, чтобы не задерживать нас с Бидзиной. Потом он пересилил себя и пошёл, отстал, догнал, но на спуске с вершины его вырвало. Тогда я не придал этому значения...
Через пол-года, летом 2005, когда он с Залико и с двумя голландцами, шёл на Ушбу по самому проклятому маршруту Мышляева, он позвонил мне в последний раз из Хаиши, спросил прогноз погоды на Accuweather.com и бодро сказал, что скоро вернётся и всё расскажет.
Рассказали другие. Висячий ледник над маршрутом растаял и полил талой водой тех, кто вышел позже. Голландцы, пропущенные вперед на этом участке проскочили, Мераб шёл последним и переохладился больше всех. Под этим ледяным душем рюкзак с палаткой и спальником улетел вниз. Вертолёт был пущен наспех, не забрав с собой спасателей, и смог только снять с гребня голландцев, оставив без палатки на скальной полке троих, а потом Ушба закрылась облаками на несколько дней. Мераб тихо замёрз первым, а когда спасатели дошли до них, то в живых был только Гела - Залико ушёл вторым.
Я так и не смог пока, ни пойти в горы, ни окунуться в обжигающе горячую воду серного бассейна.
И всё таки одно соображение не даёт покоя: если я пью теперь как минимум за двоих, кроме самого себя, то почему бы и не сходить за них. В меру своих слабых сил и возможностей, конечно...
Солянка, Тибаани, арбуз и др.
Заходишь в студенческую столовую в половине двенадцатого, быстро проходишь мимо стаканов с бесцветным компотом, и из рук потной, неимоверных габаритов женщины в белом халате, принимаешь, как спасение, тарелку горячей солянки - ровно два алюмимниевых половника. В темной глубине кухни что-то пыхтит, и без того расплывающийся силуэт женщины теряется в ароматном тумане. Многократно подсчитанная мелочь переходит из твоего кармана в ящик кассы, в левой руке блюдце с нарезанным хлебом, правой берёшься за горячую тарелку, и пока глаз ищет свободное место в зале столовой, ты чувствуешь, как твой палец буквально варится в обжигающей солянке. Что делать? Да, ничего. Тихим шагом - палец в огне - ты продвигаешься к свободному столу, и когда тарелка уже приземлилась на покрытом пластиком столе, ты с удивлением замечаешь, что боли уже нет, наоборот, приятное тепло, корни которого где-то в конце пальца стремится наверх, оседая в памяти, чтобы вспомниться лет через 35, при погружении в горячий бассейн серной бани.
Так, совершенно непостижимо распоряжается её величество память, когда не можешь вспомнить вчерашнего, не находишь отложенного в сторону, и вдруг прорывается из давно прошедшего абсолютно точная, и, оказывается, незабываемая деталь - ты с этим жил, это никуда не ушло, просто ждало чего-то похожего.
Так бывает, когда ужинаешь один в опустевшей по летнему квартире, в сумерках наконец-то появившейся прохлады. На столе раскрытая книга, чайная чашка полна охлажденным кахетинским вином Тибаани, огурцы и помидоры помыты и разрезаны на четыре дольки. День лениво кончается вместе с кахетинским, когда вдруг, таниновый привкус вина перебрасывает тебя куда-то в Кахетию, где на вольно раскинувшемся дворе собравшиеся у огня женщины помешивают в булькающем котле большими деревянными ложками виноградный сок с мукой для чурчхел, малыши энергичными ласками мучают кролика, под крышей открытой веранды сушатся несчитано развешанные парами чурчхелы, и всё вокруг пропитано ощущением догорающего пира.
Да разве трезвый ум в состоянии понять шутки лукавой памяти? Давно не даёт мне покоя ни с чем несравнимый запах свежеразрезанного арбуза - я уловил его на снежнике перевала Чубер-Азау. Сбоку покрытый льдами Эльбрус, далеко внизу - серебристая нитка вод Азау, ну откуда здесь быть арбузу? Но невидимый и явственно ощущаемый арбуз был настолько реален, что я, отстав от товарищей искал его - а вдруг да занёс его сюда какой-то шутник? Потом, уже позже, я понял, что это был запах свежепротоптанного фирна, но сколько ни пытался поймать его в горах, на других снежных склонах - этого уже не повторилось. Игра снега, погоды и восприятия оказалась уникальной, хотя, кто знает...
И с течением времени всё более непредсказуемым и интересным становится не только ещё не состоявшееся будущее, но и уже прошедшее и завершившееся, но, как выясняется, полное сюрпризов.
А настоящее? Что же настоящее? Полнеем, опускаемся, хватаемся за соломинку... не веришь? Да посмотри в окно... а нет, так в зеркало, хотя бы взгляни - зазеркалье со счётов, брат, не спишешь.
© Слава Месхи
Мемуаразмы
Невиданный талант
Когда-то, лет пятьдесят назад, мои родители вывозили меня летом к морю, на Пицунду. В то, послевоенное время, люди жили в коммуналках, без претензий и без удобств, довольствовались малым и радовались от души - это я, впрочем, понял значительно позднее. А тогда, для меня, первокласника, море, возможность плавать и нырять до посинения и гусиной кожи было главным удовольствием, затмевавшим всё остальное. Но кое-что из взрослой жизни я всё-таки запомнил.
Мы снимали комнату у одной вдовы, украинки, Ксении Ефимовны Харебава - мужа давно уже не было в живых, и сезон, дачный сезон, Ксения Ефимовна использовала на все сто - маленький, но двухэтажный курятник, построенный её мегрельским мужем, был заполнен дачниками так плотно, что тараканам там просто нечего было делать. Список услуг я помню до сих пор: «пансион», «рацион» и «моцион», причём «моцион» - единственная услуга предоставлявшаяся бесплатно. Бойкая, во всех смыслах, Ксения Ефимовна, успевала, встав раньше всех своих постояльцев, приготовить огромную, размером с арену провинциального цирка, яичницу с помидорами и жареной колбасой, предтечу будущих пиц, и день катился по наезженной колее - море, «рацион» отдых, море, спать. Утром мы встречались с Ксенией Ефимовной, выносящей огоромную сковороду из сплетенной из прутьев времянки-кухни - чаще всего её (Ксению Ефимовну) украшал огромный синий фингал. Этот знак большой и искренней любви, полученный предыдущей ночью на танцах в туристическом пансионате, она объясняла просто, и не без гордости:
- Это мне сакварелик поставил! /сакварели - любимый (груз.)/
Тогда, в начале пятидесятых, мне казалось странным, что древняя, сорокалетняя, а может и более того, старуха говорит о любви, но, как выяснилось позднее, я был совершенно не знаком с этим предметом.
В одно прекрасное утро (не скрою, эту фразу я вычитал в то далёкое время, когда ещё читал) мы обнаружили Ксению Ефимовну стряпающей на дворе - сплетённая из ивовых прутьев кухня была сдана новым постояльцам.
Прошло несколько дней, но окупировавшие кухню постояльцы не показывались на свет - вечером, когда мы приходили за последней, в ряду дневного пасиона, яичницой, из бывшей кухни слышалось разноголосое и вполне интернациональное пение, сопровождаемое стеклянным аккомпанементом, ставшим впоследствии, единственным гимном, заставляющим меня встать на ноги и пить стоя.
Я очень хорошо помню тот день, когда мама, взяв меня утром за руку, быстро провела мимо забаррикадированной пустыми винными бутылками храпящей кухни, и потом, оставшись со мной наедине, со стыдом объясняла, что один их храпящих - наш дальний родственник, хороший человек, талантливый режисёр, Гия Данелия, но не надо обращать внимания на эту плетённую кухню - всё бывает, может и Гия исправится, и бросит пить.
Сейчас я читаю книги моего любимого режисёра Гии Данелия «Безбилетный пассажир» и «Тостуемый пьёт до дна», и думаю - какое счастье, что идея бросить пить посетила его так поздно - так поздно, что никто из почитателей его таланта этого уже и не заметил.
Тихие слова
В середине семидесятых я начал готовиться к защите диссертации. В моей специальности, в то время, было мало специалистов в Союзе, и негласное правило предписывало аппробацию на семинаре «Алгебра и логика» в новосибирском академгородке. Прилетел я туда в феврале, остановился в единственной в академгородке гостинице. Во время регистрации, суровая дама сказала:
- Мы вас в двухместный поселим. Там уже один ваш живёт.
«Вашим» оказался симпатичный аспирант из Еревана, химик торчавший в академгородке уже несколько месяцев. Я достал из портфеля резервную бутылку коньяка - основная предназаначалась моему оппоненту - палку кобасы, и мы сели за стол знакомиться, а вернее сели на свои кровати, поставив маленькую тумбочку посередине. Когда резервная подошла к концу, я подумал - ведь мой оппонент женшина, ну зачем ей коньяк? К тому же такой презент может навести её на мысль, что я не уверен в своих научных результатах, и мы продолжили знакомство откупорив вторую.
Наутро, моё выступление на семинаре не было отягощено никакими комплексами, я чувствовал себя свободно и раскованно, отвечал на вопросы быстро и лаконично - не терпелось вернуться в гостиницу. Мой армянский друг просил нигде не задерживаться, намечался ответный хлеб-соль. Как ему удалось раздобыть чёрную икру и шоколад в академгородке, заваленном баклажановой икрой и зелёным горошком - тайна кавказского гостеприимства. В середине застолья зазвонил междугородний звонок и Вардан, так звали ереванского химика, заговорил по армянски, краснея, и прикрывая трубку ладонью. Я встал, вышел из номера и пошёл гулять по коридору. Минут через пятнадцать, когда я зашёл в номер, разволновавшийся и покрасневший Вардан объяснял мне:
- Ну ладно, без суджука, и бастурмы прожить можно, без коньяка тоже прожить можно, но эта телефонная связь - это кошмар какой-то! Еле слышно, понимаешь, приходится кричать! Но не все же слова кричать можно! Я с невестой говорю, я ей хочу сказать, что я люблю её, понимаешь! Ну как я могу орать про это?!
Весёлые и находчивые
Мои студенческие годы прошли в весьма разнообразных занятиях, которые смело можно объединить этим клубным названием. Можно даже сказать, что вышеупомянутый клуб был единственным общественно-политическим движением, в которое я вступил по своей воле, и выбыл из которого в связи с его трагическим расколом.
Однако, по порядку. На углу, напротив Университета, в то время единственного в городе, существовала пивная - этакий павильон на открытом воздухе с металло-пластиковыми столами, неломающимися стульями и меню, состоявшим из двух пунктов: бутылочное пиво и сваренные тут-же сосиски. Третий пункт можно было принести из ближайшего гастронома, причём всесоюзные запреты на этой суверенной территории не действовали. Достаточно было обладать мелочью для того, чтобы купить пару бутылок пива и порцию сосисок, чтобы провести в этом филиале Эдема время после первой пары лекций до захода солнца - находчивость нужна была лишь для того, чтобы первым угостить этим пивом того, кто может ответить. Наиболее распространенной формой ответа на приглашение выпить бутылку пива был заказ ящика - в ящик помещалось не меньше двадцати бутылок. После первого е2-е4, дальнейшее уже не имело значения, вступал в силу закон больших чисел, кто нибудь из приглашённых должен был быть при деньгах - так, по крайней мере нам излагали основы математической статистики.
Один из особенно весёлых и находчивых наших приятелей утверждал, что состояние эйфории не покидает его три дня подряд, т.к. он, в отличие от нас, спит с закрытым ртом, не давая винным парам улетучиваться и заставляя их циркулировать и работать на него до конца. Как-то, после очередной заправки у приятеля, тёща, или жена (сведения противоречивы) не пустили его домой, он вернулся обратно к приятелю, но и здесь мамаша приятеля не открыла ему дверь, сказав, что все уже спят. Утром его нашли разбившимся, он упал с широких каменных перил двора, на которых, очевидно, заснул по обыкновению плотно сжав рот - по другую сторону перил, метрах в десяти ниже была улица.
Не берусь утверждать, что тбилисский КВН конца шестидесятых годов, теперь уже прошлого столетия, родился именно в пивной напротив Университета, но там он рос, мужал, обрастал университетской группой пантомимы, джазовыми ритм-секциями, и многочисленными поклонниками. Весёлые и находчивые играли, по возможности учились, ну, и пили, конечно, по потребностям. Лишённые особой веселости поклонники, брали прорезывающейся на глазах находчивостью, и пока мы били по клавищам и барабанам, пантомимировали и продумывали, как остроумнее ответить на вопрос соперника, экзаменатора, или оппонента на защите, в конце концов, находчивые молча занимали должности и становились незаменимыми. Незаменимыми при любых режимах. Они то и раскололи движение. Весёлые очутились на том свете или, на худой конец, за границей, а находчивые до сих пор учат нас жить из теле-ящика, или молча делают деньги.
Боюсь, что мне, пожалуй, уже не доведётся увидеть эти два качества воплощённые в одном человеке - эпоха узкой специализации развела их носителей слишком далеко.
Ассирийская роза
Лет в тринадцать, наверно, я получил первое предупреждение довольно мистического характера: оденешь маску - не сможешь снять.
В тот день у меня не было настроения идти в школу, и я решил поэксплоатировать родительские чувства, попросту говоря, решил заболеть, поваляться в кровати день, другой. Морщил физиономию за утренним чаем, натужно кашлял, но желаемого эффекта не добился. Лезть самому за градусником, означало обнаружить истинные намерения, по сценарию родители должны были сами уложить меня в кровать, а я, нехотя уступить их настойчивым просьбам. Я обкашлял все коридоры нашей коммунальной квартиры, соседи жались по стенкам, но приглашения остаться дома не поступало.
Тогда я решился на крайнее средство - оторвал лист ассирийской розы растущей у нас на балконе, и длинным и тонким зеленым черенком стал щекотать в ноздре. После нескольких минут усердных экспериментов, я выдавил из себя чих. Наращивая успех, с помощью незапатентованного черенка, я довел дело до серии полноценных залпов.
- С ребёнком, что-то неладно - сказала мама.
Градусником я, к тому времени, овладел в совершенстве, и после ряда несложных манипуляций, столбик ртути показывал 37,5.
Весь день я почитывал книжки, на второй день мне это надоело, и я запланировал своё выздоровление. Сказал родителям, что чувствую себя хорошо, но особого впечатления это на них не произвело. Поставили градусник, который совершенно самостоятельно, безо всяких моих манипуляций показал 38,5. Такого подвоха я не ожидал. Если бы я не расслабился и вовремя подсуетился с градусником, не сомневаюсь, что желаемая температура была бы достигнута, но... поезд ушёл.
Наутро, участковый теравпевт долго смотрем мне в глаза - я даже подумал, что он что-то пронюхал о черенке листа ассирийской розы.
- Что-то склеры мне не нравятся - сказал он, - желтоватые, какие-то...
Желтуха, она же болезнь Боткина, или гепатит - такова была расплата за симуляцию. Участковый терапевт объяснял что-то мом родителям про мышей и антисанитарию в хлебном магазине. Я то знал истинную причину, но как же я мог рассказать про листок ассирийской розы?! Два месяца больницы с внутримышечным вспрыскиванием глюкозы и переливаниями плазмы, и два года диеты без алкоголя, жареного, сосисок, и прочих вкусных штучек. Ну, положим, алкоголь я в то время ещё не употреблял, да и наверстал упущенное впоследствии с лихвой... но выдавать желаемое за действительное остерегаюсь - себе дороже.
Канализация
Во время учёбы в Университете, да и долгое время после этого, мы общались друг с другом объединённые весьма обычным для Тбилиси образом: «его я знаю – мы с ним вместе хлеб-соль ели у Х». Этот Х, со своим застольем, причём вовсе не обязятельно один и тот же, становился связующим звеном для многих людей, ничем другим вроде бы и не связанных. Так образовывались, компании, пульки, или, как сейчас говорят, составы. Я до сих пор хожу по улицам родного города с желанием поздороваться с проходящей физиономией, без какого либо нетбилисского оправдания...
У моего друга детства, Ираклия, была кузина, немного помладше нас, которая училась в Политехническом, на факультете с длинным названием. Мы сокращали его до простого и ясного – «канализация». Попадая на общие застолья, мы часто вгоняли в краску это нежное белокурое создание, громко спрашивая:
- Ну как учёба, как дела там у вас, в канализации?
По молодости, и по свойственной ей глупости, мы считали себя представителями чистых, престижных профессий, а канализация, она канализация и есть, что с неё возмёшь.
Прошло время, или, наступили другие времена, короче, я понял, что вёл себя как последний дурак.
Смотрю на сегодняшних политиков, и думаю, что время ушло, и я никогда не объясню кузине Ираклия, что она изучала одно из самых чистых ремёсел на свете.
Более того, когда мои домашние, сэкономив на проходе к мусоропроводу, засоряют унитаз, и преклонив колена, засучив рукав правой руки, я склоняюсь над священным сосудом, приходится утешать себя мыслью:
- Во первых, всё, что я выну оттуда, всё это сделала моя семья. И во вторых, как бы это не пахло, это лучше, чем политика!
Героические будни
Воспоминания о том, что случалось с людьми в горах, по крайней мере записанные и опубликованные, часто грешат тошнотворной мужественностью и героизмом. Я знаю лишь два примера, опровергающих это правило: "Восхождение в затеpянный миp" Хеймиша Макинниса, и замечательную книгу Дага Скотта «Спасайтесь сами на Людоеде». Добавлю и я свои пять копеек, в копилку под названием «как оно бывает».
Во время одной странной экспедиции на Казбеке (туда должны были затащить инвалидов-спинальников), я оказался в группе, которая должна была подготовить вертолётную площадку на ледовом казбекском плато (4300 м.). Вышли с метеостанции (3600 м.) утром, с большим грузом, и к вечеру уже обосновались в большой палатке с тамбуром, а рядом стояла палатка, оборудованная под склад.
Тухо жил в этой палатке уже несколько дней – он пришёл раньше нас, и даже успел простудиться. В первый же вечер открыли несколько банок датских мясных консервов, развели спирт, провели курс лечения больного Тухо, и остальных здоровых. Надо признаться, что как мы ни экономили спирт, он вышел в расход в первые три дня. Расчистить во льду, а вернее, выровнять на склоне, площадку в первый день не успели, а на второй, на плато опустился туман - мы еле нашли свою палатку, и то потому что охрипший Тухо, оставшийся дома, вышел на ветер и бил в крышку от кастрюли.
Начиная с третьего дня пошла сперва крупа, а потом и снег с сильным ветром, и мы оказались запертыми в палатке. Время от времени приходилось одевать ботинки и выходить откапывать палатку из под снега – вот и вся деятельность. Тут и выяснилось, что Ираклий обладает бесценным в таких ситуациях талантом – он знал наизусть всю звуковую дорожку нового, тогда, фильма «Детективное чтиво». Особенно здорово выходили у него эпизоды с цитированием книги Иезекиеля, все интонации известного в то время гнусавого русского дублёра были сохранены. Шутки необходимы в замкнутом пространстве, когда стенки палатки прогибаются от снега и лежащие по бокам похожи на шахтёров в узком забое, и большая часть этих шуток была посвящена тому, что ангина у Тухо на такой высоте просто обязана перерасти в воспаление лёгких, а там и летальный исход не за горами – вниз в такую погоду не спустишься. Тухо держался крепко, отшучивался, что готов ко всему, что поможет похоронить здесь же любого желающего, но как-то ночью, когда из спальника вылезать смерти подобно, мы услышали как он раскочегаривает примус в тамбуре, кипятит чай. По неписанным законам, он предложил чай и нам, и никто не отказался – ноги в спальнике, в относительном тепле, по холодной пересохшей глотке скользит горячее блаженство. В конце чаепития, Ираклий насторожился и спросил:
- Ты в какой банке воду кипятил?
В тамбуре валялось много больших пустых консервных банок из-под ветчины.
- Как в какой, в той, что почище, ближе к выходу лежала.
- Это же мой горшок!
Выходить в такой ветер за малой нуждой было трудно, приходилось прорывать туннель в свеженакиданном снегу, и такой способ практиковался: в банку, и банка выплёскивалась наружу с подветренной стороны. Таким образом, испив чай из этой банки, мы стали чем-то вроде родственников, если не по крови, то хотя бы...
Наше сидение продолжалось больше недели, и как я ни сдерживал себя, настал день, когда мне пришлось одеваться и прорывать ход в снегу с одной целью – облегчить душу, но не по мелочи, а по крупному. Ветер со снегом был такой, что в двух метрах видимость терялась, и я не рискнул отходить далеко от палатки. Операция прошла молниеносно - боялся поморозиться - и застегнув комбинезон я поднял результаты операции лопатой и просто подбросил их вверх. Это был единственный раз в моей жизни, когда я позавидовал своему говну, так свободно и романтично оно летело, уносимое вдаль вперемежку с искрящимся в свете налобного фонаря снегом.
Больше ничего интересного на плато не произошло, и после двух недель сидения мы вынуждены были бежать вниз, оставив в снегу палатку со складом, и, слегка поблуждав и слегка поморозившись, вернулись на метеостанцию.
Стихи
В детстве стихи, как и у каждого нормального ребёнка, у меня ассоциировались с нескончаемой вермишелью строк, которые нужно было запоминать наизусть. Некоторые приятные исключения из двух строк, не могли разрушить эту целостную картину. Так продолжалось довольно долго, пока в классе десятом, в результате коллективного творчества, у троих авторов, из числа моих одноклассников, не родились строки:
Люблю тебя, твой ясный взор,
И губы красный, как помидор!
Эта жемчужина заставила меня относиться к рифмованным строкам почтительнее, тем более, что вскоре, от забритых в армию одноклассников стали приходить письма с поэтическими вкраплениями:
Добрый день, весёлый час!
Что ты делаешь сейчас?
В конце письма, стояло неизменное:
Жду ответа
Как соловей лета!
На втором курсе, к моему приятелю приехала кавалькада весёлых путешественниц, не то из Москвы, не то из Ленинграда, надолго отвративших меня от поэзии.
- Ты друг? Друг! Значит должен помочь. - сказал мой приятель. - Вот эта, толстая, всё время ходит с той, которая мне нравится. Сейчас поедем на природу, и ты её уведёшь, немного поухаживаешь - ничего, что толстая, зато ты худой, вместе вам хорошо будет. Потом ко мне домой привезёшь.
На знакомство много времени не ушло. Я спросил где она учится.
- На английском - ответила она.
- А как по английски будет «ковбой» - задал я подлый вопрос.
- «Кэвбой» - без запинки выдала она.
Потом мы посидели все вместе в кафе, после чего я, согласно плана, повёл её наслаждаться вечерними видами. Мы присели где-то в зарослях на сухую траву, я обнял ей за плечо, и она спросила:
- Ты любишь стихи?
- Очень - ответил я, положение обязывало.
- Я почитаю немного - сказала она, и начала говорить стихи.
Все, кто когда-либо сидел в двадцатилетнем возрасте с дамой на траве под деревьями, знают, хотя бы в общих чертах, сценарий подобных мизансцен. Ни о каких поцелуях и объятиях и речи не могло быть, она говорила свои стихи без остановки, разве что руками не размахивала. Как ни отвратительно было это завывание, природа взяла своё, и я начал раздевать свою даму. Но под лёгким слоем летних одежд оказалась конструкция, с которой я был совершенно не знаком - масса крючков, тесёмок, и прочей гадости, некий гибрид корсета и бронежилета с комбинезоном. Просить её о помощи не представлялось возможным - как только заканчивалось одно стихотворение, тотчас начиналось следующее. Мы и выпили то в кафе не так уж много, но после двух часов манипулирования с запутанной системой кнопок и крючков, под рифмованное монотонное завывание, у меня стала кружиться голова и я понял, что поэзия меня доконала.
- Всё, - сказал я, - пошли. Нас уже ждут давно, беспокоятся наверно.
Не удивительно, что такая прививка от поэтической заразы действовала довольно долго, и лишь знакомство с очень впечатляющими примерами искренности на трёх известных мне языках, примирила меня с рифмованными строками. Я уже могу читать стихи, и даже, порой, писать их, но только не слушать.
Отчего человек потеет?
- Науке это неизвестно.
- Вопрос серьёзный - не одно поколение бьётся, но... Одно дело задуматься, а другое - решить.
Мы сидим с Ник-Ником на кухне, в московской квартире на Лечебной, на столе у нас всё, что нужно - «Московская Особая» в зеленоватой бутылке, грибочки с картошечкой, селёдка под шубой, борщ, котлеты, а за окном, вернее, между рамами двойных окон, стройными рядами стоят рубиновые бутылетты - лианозовское вино из смородины и нежинской рябины.
Ник-Ник, он же дядя Коля, мой тесть, хотя я до сих пор не уверен, с кем я был связан неразрывными цепями, предопределёнными судьбой, с моей Маргаритой, или, всё-же, с Ник-Ником. Это он, хитро шуря весёлые глазки, звал меня перед обедом в сарай, где в пустотах поленницы, нас ждал початый «мерзавчик» аперетива. Это он обучал меня лоцманскому искусству навигации в винных отделах московских гастрономов. Это он, грустно вздыхая на скамеечке лианозовского дачного участка, говорил, глядя на плоды пенсионерского землекопательства: «А ну его, каторга всё это - каждый год одно и то же». И каждый год мы пили смородиновое вино из бутылей с надутыми резиновыми перчатками на горле, как будто кто-то, засевший внутри, вытянув руку, предупреждал нас - остановитесь! Это он, встречая одногодка-зануду, поминутно жалущегося на сильную слабость, спрашивал его, сверкая чёртиками в глазах: «А какая-ж у тебя слабость - сердечная, или половая?». Это он, студентом в гражданскую войну, делал самую чистую работу - таскал раненых санитаром в эшелоне-госпитале. Это он, проработав учёным секретарём в родном институте, помог целому поколению учеников защититься, но так и не удосужился заняться своей диссертацией. Это он, мудро помалкивая слушал мою юношескую трепотню, а потом, когда всё сиюминутное облупилось и исчезло, остался таким же спокойным и простым, грузным человеком, сидящим в кухне на Лечебной - человеком, открывающим мне непознанное в повседневном.
- Отчего человек потеет?
Вам, потребителям дезодорантов, этого не понять...
Вторая таджикская мудрость
- Отстань! Я тебе серьёзно отвечаю, а ты просто поддеть хочешь.
- Нет, ну согласись, что ты просто пережиток социализма!
Мы сидели уже пятый день у подножья Тетнульда, в дощатом летнем убежище пастухов. Самих пастухов давно уже не было, ноябрь в Сванетии – начало зимы, которая приходит каждый раз по разному. Наши надежды сходить на Тетнульд скрывались под толстым слоем свежевыпавшего снега, и от нечего делать Залико пытался расшевелить меня на интервью – впереди у него маячила вакансия телеведущего на канале местного олигарха, а я не мог отказать себе в удовольствии послать всех олигархов по одному адресу.
- Пережиток, не пережиток, а вторую таджикскую мудрость помни, и чти – завершил я дискуссию.
- А это, что? – спросил Залико.
- «Много не 3,14зди! Мало 3,14зди!»
- Какая мудрость хорошая! Всю молодость на Памире провёл, а не слышал! А первая, первая какая?
- Первую никто не знает! Наверно такую мудрость человеку вынести не под силу.
- Надо будет моим студентам рассказать. У меня недавно группа была из Голландии – у них там всё консенсусом решается. Пока, значит до него, до консенсуса, не доберутся, сидят и дискутируют. Из-за какой-то ерунды, уже не помню из-за какой именно, сидели как-то целый день в комнате. Я уже им и пива в комнату забросил, и на прогулку пригласил – нет сидят обсуждают.
- Ты, Залико, за них не переживай. У них свои мудрости, у таджиков свои. А у нас, вообще, то ли свои, то ли нет... вообще никакой.
К вечеру снегопад прекратился, и наутро мы вышли наверх. Свежевыпавший снег закрыл все неровности между камнями, но не держал – нога проваливалась и застревала, и к середине дня стало ясно, что нужно ждать неделю, пока снег на маршруте сядет и уплотнится. Недели у нас не было – мы потратили её на поиски консенсуса. Нас было четверо, Залико Кикодзе, Мераб Хабази, Апи Гигани и я.
Залико превратился в источник в Хевсуретии. Высоко в горах, сложена из чёрного слоистого камня маленькая стенка, из которой бьёт струя чистой воды, на стене написано по грузински: «Источник Залико Кикодзе».
Мераб Хабази продолжает жить в своей маленькой дочке Софико, которая ни за что не подойдёт к тому, к кому не захочет подойти, а подходит лишь к тому, к кому захочет сама. Я думаю, что он продолжает жить и где-то у меня внутри, но стариковские внутренности не лучшее место для жилья – извини, Мераб!
Апи Гигани живёт в Кутаиси, продолжает ходить в горы, и, надеюсь, будет ходить всегда.
А я живу по заветам второй таджикской мудрости, и думаю над тем, чем же могла быть первая.
Винная логика
Мы возвращались из Батуми, после одной из конференций периода полураспада СССР. Проблемы государственного устройства нас, как логиков, мало интересовали - в Батуми мы выслушали, прочли, выпили и съели всё, что могли, и теперь жёлтый жигулёнок бодро карабкался по разбитому асфальту между чайными плантациями. Мы были пропитаны вином и воспоминаниями, теребившими душу, и когда сидевший за рулём Мераб предложил заехать к нему в деревню, и слегка продолжить, вся компания бодро согласилась.
Так мы в сумерках оказались в пустом двухэтажном доме, в одном из сёл Верхней Имерети, первый этаж из камня, второй - каштанового дерева, благоухающий и скрипучий, с большой залой, столом посередине и пианино, накрытым белым полотняным чехлом. По дороге мы успели купить хлеб, сыр, хачапури и зелень, а в сумраке первого этажа нашли связку чеснока и маленькую бутыль вина. Большой зарытый в землю кувшин для вина - чури, был пуст. Четыре молодых грузина, будь они трижды логики, не могут заняться вычислениями и подсчётам, когда свежая зелень помыта, стол накрытый на веранде освещают свечи, и ветер колышет занавеску, открывая узкий проход вечерней прохладе и мотылькам. Мы сели за стол и тосты полились вместе с вином. Надо ли удивляться, что вино кончилось раньше?
Когда предположение стало фактом, мы, все вместе, не сговариваясь, уставились на Мераба - всё таки хозяин дома, что дальше?
- Пойду к соседской бабушке - сказал он, - не может быть, чтобы у нее ничего не было.
Через полчаса он вернулся, с двумя большими глиняными кувшинами, полными ароматного вина. Мы продолжили извергать душу в тостах и пожеланиях, и чем больше мы пили, тем твёрже становилась рука, яснее мысль, и, как ни странно, трезвее рассудок. Мераб сходил к соседской бабушке ещё раз, и к рассвету, выпив за благополучную дорогу в Тбилиси, мы встали из-за стола с чувством исполненного долга, и непонятной бодрости. Часа два утренней дрёмы вернули нас в поле пофессионального мышления, и подсчитав количество выпитого, мы попросили Мераба узнать у бабушки секрет тонизирующего вина.
Он вернулся довольно смущённый, и только через час быстрой езды, внезапно расхохотавшись, сказал:
- Так извинялась, так извинялась! У неё оказывается крыша протекает, и в чури дождевая вода попала, почти пустой чури водой наполнило. Винный аромат от кувшина - вода в нём месяц настаивалась, у бабушки пить некому.
План Рокоссовского, bottoms up, и другие милые сердцу привычки.
- Ну что, покурим? - спрашивал Мераб доставая то пачку сигарет, то портсигар с табаком "самсун" из Аджарии, - покурим план Рокоссовского?
Теперь уже трудно найти в Тбилиси человека - я имею в виду живого - имеющего представление об операции получившей название «Багратион» в честь Петра Багратиона, героя войны 1812 года. Более того, план, анаша и гашиш давно уступили место валяющимся в подъездах грязным шприцам и разбитым ампулам с непонятной маркировкой. Но в конце восмидесятых прошлого столетия, мы курили только табак в любом доступном для нас виде - сигареты, самокрутки - и словосочетание "план Рокоссовского" всё ещё вызывало улыбку.
Я всегда завидовал способности Мераба курить умеренно, пять-шесть сигарет в день, не срываясь на пачку, и не залезая в следующую. Сам я был на это не способен, и почувствовав с возрастом, что не потяну всё сразу - и курение запоем и привычку пить в стиле "bottoms up", бросил табак, и освободился от тягостных утренних поисков какого-нибудь курильщика, этакого ангела, у которого в кармане брюк или пиджака лежит пачка сигарет especially for you. Но он мог. Он закуривал с одинаковым удовольствием всюду - выкинутый некурильщиками на балкон в городской квартире или присев на фирновый склон где-нибудь выше четырёх тысяч метров, всюду неторопливо и с удовольствием выполняя этот нехитрый латиноамериканский ритуал.
В конце восмидесятых мы оба работали в подвале института математики, в издательстве печатающем, акции, сертификаты, бланки, брошюры, и порой даже книги. Как-то утром, я встретил его с бутылкой пепси в руке, в состоянии, известном каждому борцу с трезвостью как тяжёлое похмелье. Именно тогда он сказал, что вчерашнее застолье стёрло его начисто, и он не намерен допускать этого в дальнейшем. Я улыбнулся в ответ, понимая как далеки от действительности его прожекты, но слово было сказано, и выполнено до самого конца. Он изредка выпивал пару стаканов вина, бутылку пива, но не более. Мы часто проводили вечер за вином и беседой, но всё вино было моим - ему хватало одного символического стакана и его пяти-шести сигарет. Шло время, менялись места работы, правительства и границы, неизменным оставались лишь сигареты и кофе для Мераба и моё вино. В 99 он поднялся на Эверест, схватил холодные ночёвки на Шхаре и Победе, два раза ломал ноги на Ушбе, но план Рокоссовского остался в силе. В этом было какое-то постоянство и презрение к заботящимся о своём драгоценном здоровье - сесть на холодный камень на высоте, и так отбирающей у тебя твою норму кислорода, и выпустить дым из ноздрей, как у себя дома у тёплого камина. Как бы показывая природе - мы и тут у себя дома.
Кроме плана Рокоссовского и "bottoms up", в нашей дружбе были и другие, не совсем понятные различия. Мераб редко на что-либо соглашался, если это не входило в его планы, но практически никогда не говорил "нет". Просто вопрос повисал в воздухе, откладывался на будущее, и впоследствии отпадал сам собой. Я, к сожалению, редко мог сдерживаться, часто говорил то, что думал, и будучи не в силах отказаться от своих слов, вынужден был поступать согласно сказанному, о чём, кстати, никогда не жалел. Как ни странно, эти различия в характере скорее притягивали, чем отталкивали нас друг от друга. Сейчас, когда он продолжает своё существование, только в своей дочке и в мыслях друзей, мне кажется, что общее чувство юмора и презрение к таким мелочам жизни как деньги и положение в обществе было самым верным цементом.
Ну и, конечно, баня. Бассейн с проточной горячей серной водой в самой непритязательной и демократичной - в том смысле, котором это слово понималось лет сто тому назад - бане на озере Лиси, служил нам местом молчаливого и еженедельного общения. Погружаясь в обжигающую воду, нагревающую тело до самой сердцевины костей и мыслей, мы терпели это адское наслаждение запрокинув голову на бортик бассейна, и наблюдая в стекляном проёме крыши пробегающие ноябрьские облака, последние листы, сорванные ветром, или весенний проливной дождь. Холодной воды в этой бане не существовало - термальный источник частично выводился наружу, и охлаждаясь в баке поступал в смеситель в качестве охлаждения. Надо ли говорить, что общество любителей такого сервиса, состоявшее из жителей близлежащих азербайджанских поселений, бывших и действующих спортсменов, полицейских, аккуратных пенсионеров, стариков с отвисшими грыжами, а порой и наркоманов, и есть тот самый народ, о котором так неустанно пекутся наши отцы нации. Именно здесь, прогревшись до состояния головокружения (ещё один "bottoms up") звучала сакраментальная фраза: "А не сходить ли нам недельки через две на Казбек?", и жизнь приобретала, вне зависимости от времени года, совершенно другую окраску.
Последниий раз я был с ним на Казбеке в декабре 2004-го. Всё было по-прежнему, он шёл в моём стариковском темпе совершенно свободно, покуривая на отдыхе, но не доходя до плато, сказал, что неважно себя чувствует, и пожалуй пойдёт обратно, чтобы не задерживать нас с Бидзиной. Потом он пересилил себя и пошёл, отстал, догнал, но на спуске с вершины его вырвало. Тогда я не придал этому значения...
Через пол-года, летом 2005, когда он с Залико и с двумя голландцами, шёл на Ушбу по самому проклятому маршруту Мышляева, он позвонил мне в последний раз из Хаиши, спросил прогноз погоды на Accuweather.com и бодро сказал, что скоро вернётся и всё расскажет.
Рассказали другие. Висячий ледник над маршрутом растаял и полил талой водой тех, кто вышел позже. Голландцы, пропущенные вперед на этом участке проскочили, Мераб шёл последним и переохладился больше всех. Под этим ледяным душем рюкзак с палаткой и спальником улетел вниз. Вертолёт был пущен наспех, не забрав с собой спасателей, и смог только снять с гребня голландцев, оставив без палатки на скальной полке троих, а потом Ушба закрылась облаками на несколько дней. Мераб тихо замёрз первым, а когда спасатели дошли до них, то в живых был только Гела - Залико ушёл вторым.
Я так и не смог пока, ни пойти в горы, ни окунуться в обжигающе горячую воду серного бассейна.
И всё таки одно соображение не даёт покоя: если я пью теперь как минимум за двоих, кроме самого себя, то почему бы и не сходить за них. В меру своих слабых сил и возможностей, конечно...
Солянка, Тибаани, арбуз и др.
Заходишь в студенческую столовую в половине двенадцатого, быстро проходишь мимо стаканов с бесцветным компотом, и из рук потной, неимоверных габаритов женщины в белом халате, принимаешь, как спасение, тарелку горячей солянки - ровно два алюмимниевых половника. В темной глубине кухни что-то пыхтит, и без того расплывающийся силуэт женщины теряется в ароматном тумане. Многократно подсчитанная мелочь переходит из твоего кармана в ящик кассы, в левой руке блюдце с нарезанным хлебом, правой берёшься за горячую тарелку, и пока глаз ищет свободное место в зале столовой, ты чувствуешь, как твой палец буквально варится в обжигающей солянке. Что делать? Да, ничего. Тихим шагом - палец в огне - ты продвигаешься к свободному столу, и когда тарелка уже приземлилась на покрытом пластиком столе, ты с удивлением замечаешь, что боли уже нет, наоборот, приятное тепло, корни которого где-то в конце пальца стремится наверх, оседая в памяти, чтобы вспомниться лет через 35, при погружении в горячий бассейн серной бани.
Так, совершенно непостижимо распоряжается её величество память, когда не можешь вспомнить вчерашнего, не находишь отложенного в сторону, и вдруг прорывается из давно прошедшего абсолютно точная, и, оказывается, незабываемая деталь - ты с этим жил, это никуда не ушло, просто ждало чего-то похожего.
Так бывает, когда ужинаешь один в опустевшей по летнему квартире, в сумерках наконец-то появившейся прохлады. На столе раскрытая книга, чайная чашка полна охлажденным кахетинским вином Тибаани, огурцы и помидоры помыты и разрезаны на четыре дольки. День лениво кончается вместе с кахетинским, когда вдруг, таниновый привкус вина перебрасывает тебя куда-то в Кахетию, где на вольно раскинувшемся дворе собравшиеся у огня женщины помешивают в булькающем котле большими деревянными ложками виноградный сок с мукой для чурчхел, малыши энергичными ласками мучают кролика, под крышей открытой веранды сушатся несчитано развешанные парами чурчхелы, и всё вокруг пропитано ощущением догорающего пира.
Да разве трезвый ум в состоянии понять шутки лукавой памяти? Давно не даёт мне покоя ни с чем несравнимый запах свежеразрезанного арбуза - я уловил его на снежнике перевала Чубер-Азау. Сбоку покрытый льдами Эльбрус, далеко внизу - серебристая нитка вод Азау, ну откуда здесь быть арбузу? Но невидимый и явственно ощущаемый арбуз был настолько реален, что я, отстав от товарищей искал его - а вдруг да занёс его сюда какой-то шутник? Потом, уже позже, я понял, что это был запах свежепротоптанного фирна, но сколько ни пытался поймать его в горах, на других снежных склонах - этого уже не повторилось. Игра снега, погоды и восприятия оказалась уникальной, хотя, кто знает...
И с течением времени всё более непредсказуемым и интересным становится не только ещё не состоявшееся будущее, но и уже прошедшее и завершившееся, но, как выясняется, полное сюрпризов.
А настоящее? Что же настоящее? Полнеем, опускаемся, хватаемся за соломинку... не веришь? Да посмотри в окно... а нет, так в зеркало, хотя бы взгляни - зазеркалье со счётов, брат, не спишешь.
© Слава Месхи
