meskhi

столько
тихих слов в себе хранил я
а зачем хранил не знаю
что-то редко понимаю
просто часто попадаю
часто просто пролетаю
часто лишь тебя любил я
сколько
не считаю

верно
ты об этом и не знаешь
пролетело лето осень
замелькала среди сосен
мы ведь ни о чем не просим
что имеем то и носим
что уплыло не поймаешь
скверно
ладно бросим

очень
просто с нами получилось
и не видно виноватых
нет ни ангелов крылатых
нет ни демонов поддатых
у прямых и угловатых
почему-то не сложилось
ночи
трав примятых

это
пролетело свежим ветром
можно посмотреть на небо
кажется я там и не был
можно просто верит слепо
и лежать у двери склепа
можно даже мерить метром
лето
как нелепо...

© Слава Месхи

Slava Meskhi
IT consulting researcher,
Cybernetics Institute, Tbilisi, Georgia



This note does not pretend to represent some new formal theory, there are quite enough of them, but to point out mainstream in semantics of natural languages, which is predetermined by the following factors:
(i) huge set of indexed digital texts on the Web;
(ii) increased computational power of the leading search engines, primarily Google;
(iii) implementation of some sophisticated algorithms, such as LSI – Latent Semantic Indexing (see the most important references on LSI in [1]), which can process large collection of digital texts.
So, what is new in computable semantics of natural languages?
Let us remember the difference in methods between an adult and a child, trying to understand the meaning of some new unknown word. An adult is looking for some definition, explanation using such semantic tools as dictionaries, thesauri, ontologies and classifications. A child collects the situational context, in which the new word occurs, and after some time, when the set of the contexts is large enough, tries out the adopted semantics. As a rule, an adult is limited in time and has no right to make many mistakes, while a child is not limited in time and uses his mistakes in understanding of the meaning for the refinement of the adopted semantics. As a result, a child produces quite satisfactory semantics of the new word without understanding the appropriate definition.
Now let us draw an analogy between a child and a search engine user. Asking Google for some unknown word/word-combination, we get some set of contexts of this term, sometimes including the definition from on-line dictionaries. Using this set of contexts we associate our semantic value of the term. We are limited in time, but nowadays this limitation is compensated by powerful search engines and by great collection of previously indexed digital texts.
The context-generated semantics of natural language elements is one of the most important achievements, available AG (After Google). As it often happens, this achievement is a side effect of indexing of large collection of digital texts and interested motives of search engines owners in detection of semantically related texts.
Description of the Latent Semantic Indexing is beyond the scope of this note, one can see it in [2], but the main idea is to associate with an element of natural language the collection of digital texts, in which the element occurs, and to declare two elements semantically close, if they occur in sufficient number of texts. Thus, in spite of the fact that a search engine understands nothing about mathematics and music, it detects, that “n-dimensional”, “manifold” and “topology” are semantically close words, and “Camptown races” is semantically close to music. Furthermore, the set of contexts, I mean the set of texts returned by a search engine using LSI or some other method of filtering information based on co-occurrence of words, is larger than a set retrieved by keywords only.
So, what is the new reality in semantics of natural languages AG (After Google)?
1. Definitions are replaced by contexts.
2. Semantically related words/word-combinations are computable, using co-occurrence in a large collection of digital texts, without understanding the meaning of the words.
3. Context-generated semantics of natural languages, which looks, at first glance, more fuzzy, in fact is more informative and more precise, than traditional one, based on traditional semantic tools, such as dictionaries, thesauri, ontologies and classifications.
4. Using powerful computational possibilities and sophisticated algorithms we are going back to our childhood and this is the right way.

References

1. Latent semantic analysis, http://en.wikipedia.org/wiki/Latent_semantic_analysis

2. Clara Yu, John Cuadrado, Maciej Ceglowski, J. Scott Payne. “Patterns in Unstructured Data”, National Institute for Technology and Liberal Education, http://www.seobook.com/lsi/lsa_definition.htm

There once were two charming head lice,
Who thought that the head was quite nice,
Clever and clean,
I’m sorry, I mean,
Their own heads – just beyond price!

6,10 შთავედ შენ მტილსა შინა ნიგზოვანთასა, რაჲთა იხილო მუნ ნაშობი ღურისაჲ, ხილვად, უკუეთუ ყუავილოის ვენაჴი, და აღყუავილნეს მას შინა ბროწეულნი. მუნ მოგცნე ჩემნი ძუძუნი წადიერად.


ქებაჲ ქებათაჲ, შესხმაჲ
წმიდისა ღმრთისმშობელისაჲ,
ბრძნისა სოლომონისგან,
მეუფეო, გუაკურთხენ!

A - H 1207, XVII ს.



თავი I
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

A
1,1 მუხლი აკლია
1,2 ამბორის-ყოფაჲ პირისაჲ მომეცინ მე, რამეთუ შენნი ძუძუნი ღჳნისა მჯობ არიან,
1,3 და სულნელებაჲ მიჰრონთა შენთაჲ უმეტეს ყოველთა სულნელთაჲსა. ნელსაცხელებელ არს წარმოცალიერებულ სახელი შენი, ამისთჳსცა ქალწულთა შეგიყუარეს შენ,
1,4 და მიგიზიდეს თჳსად. შემდგომად შენსა ვსდევდეთ სულნელთა შენთა. შემიყვანა მე მეფემან საუნჯედ. ვიხარებდეთ და ვიშუჱბდეთ შენდა მიმართ. ძუძუნი უფროჲს ღჳნისა შევიყუარნეთ შენნი, რომელი უყუარ სიწრფოებასა.
1,5 შავ და შუენიერ, იერუსალიმისა ასულნო, ვარ მე კედრისა საყოფელებრ და სოლომონისა კარვებრ.
1,6 და ნუ მომხედავთ შავქმნილსა მზისა უგულებელს-ყოფითა. ძენი დედისა ჩემისანი მლალვიდეს, სავენაჴისა ებგურად დამადგინეს. და სავენაჴჱ ჩემი არა დავიცევ.
1,7 მითხარ, რომელი გითჳსა სულმან ჩემმან, სადა ჰმწყსი, სადა დააწვინნი შუადღე? ნუსადა ვიქმნე, ვითარ გარემომცველი კოლტსა სხჳსასა.
1,8 არა თუ იცან თავი შენი, კეთილო სხუათა დედათა შორის, სამწყსოთა შენთა კუალსა განისწრაფი შენ და საყოფელსა მწყემსთასა ჰმწყსიდ თიკანთა.
1,9 ჰუნესა ჩემსა ფარაოჲს ეტლთა შორის მიგამსგავსე შენ, მახლობელქმნილო ჩემო.
1,10 რაბამ განშუჱნდეს ღაწუნი შენნი გურიტულად, დაცუმულსა მძივსა ემსგავსა ყელი შენი.
1,11 მიგამსგავსოთ შენ ოქროჲსა ქმნულებასა და ელვარესა წურილად დაცუმულსა ვეცხლსა.
1,12 ვიდრემდის ჴელნი მოასხნეს მას მეფემან, გამოსცა თჳსი მიჰრონი ნარდმან ჩემმან.
1,13 შეკრული შტახსი - ძმისწული ჩემი ჩემდა; ძუძუთა შენთა შორის განისუენა მან.
1,14 ძმისწული ჩემი ჩემდა, გამობუტკოის ტევანი შორის ვენაჴთა გადისათა.
1,15 აჰა, შუენიერ ხარ, მახლობელო ჩემო. აჰა, შუენიერ ხარ, თუალნი ტრედ არიან.
1,16 აჰა, კეთილ და შუენიერ ხარ, ძმისწულო. საგრილი მტკიცე ცხედარსა ჩუენსა ზედა.
1,17 მოსელნი სახლთა ჩუენთანი - ნაძჳსანი, ხოლო მენაკნი - სურნელნი საროჲსანი».
( Read more... )

Когда я был молодым, я, как это бывает обычно с молодыми, влюбился и ухаживая за своей будущей женой перезнакомился со всеми её друзьями. Мне очень нравилось, что они собирались запросто, то с сухариками и чаем, то кто-то приносил халву и немного выпивки, то просто так, послушать музыку. Происходило все это, чаще всего на Сретенке, на квартире у одной московской художницы и её дочки, и порой не разобрать было – кто-же из них, мать или дочка, подружка моей будущей жены. Им тоже понравилось то разнообразие, которое я внёс в их посиделки – по тбилисской привычке мне казалось неудобным приходить в дом с пустыми руками, а потому в руках у меня всегда было несколько бутылок сухого вина – того, которое можно было найти в Москве конца шестидесятых годов. Компания была очень разношерстная — студенты-медики, начинающие актёры, художники, и, черт его знает, что их всех объединяло, кроме того, что все они жили в каком-то своем, маленьком мире, со своими, понятными только им шутками, словечками, песнями и привычками.
Вот там-то я и услышал впервые эту песню от Керубино, так по одной из его первых ролей, звали молодого, и тогда неизвестного актёра.

Над пустою рюмкою дымное марево,
Я хочу от жизни самого малого:
Душу растревожить сладкими винами,
Вдоволь насладиться разными видами.

Припев (повторяется 2 раза):
В сырых подвалах пейте квас -
Я богу помолюсь,
А мне подайте первый класс,
А если можно, люкс!

Пусть мне улыбаются знойные женщины,
Пусть они приходят в золоте, в жемчуге,
Пусть белеют руки дымчато, матово -
Я хочу от жизни самого малого.

Припев

Будут океаны теплые, пенные,
Будут пароходы белые-белые,
Будут, как ни странно, царские почести -
Кто-то будет ехать в сказочном поезде!

Керубино пел хорошо, от души, да и все мы тогда были уверены, что пить квас в сырых подвалах вовсе не наш удел, что душу растревожить и вдоволь насладиться – это и есть самое малое, чего мы хотим от жизни.
Были, впоследствии, и пароходы белые-белые, и подвалы с квасом и без. И сказочный поезд куда-то пропыхтел. И Керубино уже не юный паж. А голос и песня в памяти остались.
Правильная песня – пусть сами пьют квас, в этих самых, сырых подвалах, суки!

It puzzles me deeply:
It drizzles, but why?
Why it tumbles steeply?
And why do we lie?
It puzzles me, drizzles me, that's all my eye!

сколько калорий в водке,
сколько молекул в воде,
сколько любви в молодке,
сколько горя в беде,
сколько осталось целых
чисел во всей природе,
сколько чёрных и белых
точек в ночном небосводе,
сколько считает счётчик,
сколько похмелья в вине,
сколько отпустит отче,
и нужно ли столько мне?

с увеличением памяти персонального компьютера пропорционально уменшается персональная память.

ნიკუშა ვიწრო, ქვაფენილით მოკირწყლული აღმართით ბრუნდებოდა სახლში. წინ, დაახლოებით ათ მეტრში, ზანტად მიათრევდა ფეხს ახალგაზრდა უბნელი, ხელში ეჭირა გამჭვირვალე ცელოფანის პარკი, რომელშიც მოჩანდა პური და კეტჩუპი. მეზობელი ჭიშკართან დაყენებულ მანქანას რეცხავდა გრძელი შავი შლანგით, წყალი მხიარულად რაკრაკებდა ქვაფენილში.
– კეტჩუპი გიყვარს? – ჰკითხა შლანგიანმა.
– რა?
– კეტჩუპი გიყვარს, მეთქი? – გაიმეორა შლანგიანმა.
– ააა. ჰო, კარგია.
– მერე, ზადნი მოსტი როგორა გაქვს?
– ჰე–ჰე – გაიღიმა ახლაგაზრდამ.
– მე, მაგალითად, მჭედავს – არ იშლიდა შლანგიანი.
ახალგაზრდამ არაფერი უპასუხა.
– ვა, ნიკუშას გაუმარჯოს! – მოესალმა ნიკუშას შლანგიანი, – როგორა ხარ ნიკუშ?
– ვარ, რა... ჯერჯერობით ხოდზე ვარ.
– ჰო, ეგრე ნიკუშ, მაგარ ხოდზე უნდა იყო! საღოლ.
ნეტავი, რას იტყოდა შუქია აფრიდონიძე ამ დიალოგის მოსმენისას – გაიფიქრა ნიკუშამ, – სწორია, არასწორია? ისე, ალბათ, სწორია... ქართველები ხომ მანქანას როგორც სულიერს ახსენებენ – არავინ იტყვის „მანქანა მაქვს“, ყველა იძახის „მყავს“.

© სლავა მესხი

მეუღლის სადღეგრძელო:


სამადლობელო:

ქუჩაში ფეხით სიარული
არის ძალიან მხიარული,
მაგრამ,წვიმაში ფეხით სიარული
არის უფრო მხიარული!

две цитаты:

1)
"...Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был
его страшней.
В ночь со второго на третье февраля у входа на Цепной Мост через Днепр
человека в разорванном и черном пальто с лицом синим и красным в потеках
крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал с ним рядом и бил
его шомполом по голове. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный
уже не вскрикивал, а только ухал. Тяжко и хлестко впивался шомпол в
разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сипло:
- Ух... а...
- А, жидовская морда! - исступленно кричал пан куренной, - к штабелям
его, на расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам ховаться. Я т-тебе
покажу! Что ты робив за штабелем? Шпион!..
Но окровавленный не отвечал яростному пану куренному. Тогда пан
куренной забежал спереди, и хлопцы отскочили, чтобы самим увернуться от
взлетевшей, блестящей трости. Пан куренной не рассчитал удара и
молниеносно опустил шомпол на голову. Что-то в ней крякнуло, черный не
ответил уже "ух"... Повернув руку и мотнув головой, с колен рухнул набок
и, широко отмахнув другой рукой, откинул ее, словно хотел побольше
захватить для себя истоптанной и унавоженной земли. Пальцы крючковато
согнулись и загребли грязный снег. Потом в темной луже несколько раз
дернулся лежащий в судороге и стих.
Над поверженным шипел электрический фонарь у входа на мост, вокруг
поверженного метались встревоженные тени гайдамаков с хвостами на головах,
а выше было черное небо с играющими звездами.
И в ту минуту, когда лежащий испустил дух, звезда Марс над Слободкой
под Городом вдруг разорвалась в замерзшей выси, брызнула огнем и
оглушительно ударила.
Вслед звезде черная даль за Днепром, даль, ведущая к Москве, ударила
громом тяжко и длинно. И тотчас хлопнула вторая звезда, но ниже, над
самыми крышами, погребенными под снегом.
И тотчас синяя гайдамацкая дивизия тронулась с моста и побежала в
Город, через Город и навеки вон.
Следом за синей дивизией, волчьей побежкой прошел на померзших лошадях
курень Козыря-Лешко, проплясала какая-то кухня... потом исчезло все, как
будто никогда и не было. Остался только стынущий труп еврея в черном у
входа на мост, да утоптанные хлопья сена, да конский навоз.
И только труп и свидетельствовал, что Пэтурра не миф, что он
действительно был... Дзынь... Трень... гитара, турок... кованый на Бронной
фонарь... девичьи косы, метущие снег, огнестрельные раны, звериный вой в
ночи, мороз... Значит, было.

Он, Гриць, до работы...
В Гриця порваны чоботы...

А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь?
Нет. Никто.
Просто растает снег, взойдет зеленая украинская трава, заплетет
землю... выйдут пышные всходы... задрожит зной над полями, и крови не
останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее
не будет.
Никто.
..."

Михаил Булгаков, Белая гвардия, http://lib.ru/BULGAKOW/whtguard.txt

2)
"Как член Украинской Центральной Рады, генеральный секретарь военных дел УНР Петлюра сыграл решающую роль в создании украинской национальной армии. Именно он в конце 1917 года сформировал Гайдамацкий кош Слободской Украины, вместе с которым выступил против большевистской агрессии. Как никто другой он понимал: "В борьбе вырастает сила, развивается сознательность, набирает животворной энергии национальная воля, борьба ставит на повестку дня вопрос об организации национальных сил, о стальных, прочных формах этой организации"

Виктор Ющенко, http://news.liga.net/news/N0920679.html

Wuthering Heights - a long way from Emily Brontë to Ukulele Orchestra of Great Britain via Kate Bush (not to be confused with George H. W. Bush's family).

Enjoy:

( Read more... )

Как-то раз, у одного человека, а может у нескольких, а может и у целой страны, появилась опухоль.
Ну она, конечно, не сразу появилась – сперва почесываться начало это место, потом возник сильный зуд, ну просто невозможно было удержаться, потом прорвалось все это дело, много гноя вытекло и, вроде бы, на некоторое время полегчало. Ну там в гости можно сходить спокойно, по улице без почесываний – приятно же.
Но, однако, очень быстро на месте старого нарыва стала эта самая опухоль расти. Быстрыми темпами. С каждым днем, все больше и плотнее.
Заволновался этот самый человек, а может несколько, а может и целая страна..
Под нож идти неохота, не говоря уже о том, что дорого. Рассказал в семье – покачали головой, на операцию денег все равно ни у кого нет. Рассказал на работе – говорят кризис. Потерпи, говорят, во время кризиса не до операций. И вообще, ты, мол, должен знать, мы тебя в обиду не дадим, ты нам очень нужен, но главное – без крови. Подожди, само рассосется.
Но не таков он был, этот человек, а может несколько, а может и целая страна, чтобы ждать. Бросил все дела – да и что там за дела, когда процесс пошел и все клетки перерождаются – сел, и стал просить у опухоли: «уходи, УХОДИ!»
Сперва, ясное дело, никуда не ушла.
Потом доказывать начала, что она, мол, доброкачественная.
Но человек этот, а может несколько, а может и целая страна, не унимался и просил.
Просил, просил, и допросился – ушла опухоль, без ножа и наркоза.
Чего только в сказках не бывает!

solo blues

отдохнувшие за ночь ноги ты просунул в мятые брюки,
и стаканом горячего чая отогрел озябшие руки,
дверь открыл "от себя" и вышел, слегка сутулясь, подняв воротник,
и холодный утренний воздух в рукава к тебе проник.
ты один сегодня, брат, сегодня ты один из нас.

серый цвет маскирует лица, и в глаза не смотрит встречный,
где-то в небе летает птица, говорят там и путь есть млечный,
твоё небо здесь на асфальте, горизонт в частоколе спин,
это странная брат свобода, ты со всеми, и ты - один.
ты один сегодня, брат, сегодня ты один из нас.

за тебя кто-то там решает - что и как тебе неизвестно,
ты не знаешь его, и не знает он, как в свободе твоей тебе тесно,
как давно уже не различимо твоё тело и дух, и как
без причины обходишь спины, ускоряя свой пульс и шаг.
ты один сегодня, брат, сегодня ты один из нас.

этот день пронесётся мимо, как комок целофанной дряни,
ты прочтёшь машинально буквы, на несущемся вдаль целофане,
ты сегодня снова не сдался, снова ты никого не сдал,
не сказал ты то, что не думал, даже если весь день молчал.
ты один сегодня, брат, сегодня ты один из нас.

в тишине опустевших улиц каблучков стучит морзянка,
отшумел дневной беспредел и затихает вдали преребранка,
ты ещё один день прибавил, растянув своей жизни круг,
ты свободен жить без хозяев и ты свободен жить без слуг.
ты один сегодня, брат, сегодня ты один из нас.

© Слава Месхи

ДЖ. X. ТВИЧЕЛУ

Гровенор,
4 ноября 1904 г.

Ради всего святого, милый Джо, выбирайтесь поскорей из этой помойки — партийного политиканства. По крайней мере не оскверняйте ею свой язык. У нас только два человека умели произносить речи в защиту своих партий, не теряя при этом чести и достоинства. Один из них уже умер. Может быть, таких было четверо. Мне жаль Джона Хэя, — жаль и стыдно за него. Но я знаю, он ничего не мог поделать. Он сам влез в хомут и должен был тянуть воз. Уж конечно у него, как и у вас, совсем не было желания морочить и сбивать с толку сборище доверчивых дурней. Уж конечно ему, как и вам, не доставляло удовольствия извращать историю, скрывать правду, содействовать распространению безнравственности и взывать к самым низменным свойствам человеческой натуры; но он принадлежал не себе, а своей партии — и потому вынужден был все это проделывать.
Любопытно, очень любопытно: партийная политика поистине творит чудеса, неузнаваемо меняет образ мыслей человека и его нравственный облик. Вспомните Мак-Кинли, Рузвельта и самого себя: в личной жизни каждый из вас безупречен, достоин всяческого уважения, честен, справедлив, добр, великодушен, никогда не унизится до мошенничества и вероломства, не позволит себе заглушать голос истины, ложно толковать факты, присваивать чужие заслуги, прощать преступления, восхвалять подлость; а в общественной, политической деятельности — все наоборот!
( Read more... )
Джо, я и сам бы впал в тот же грех, ввяжись я в партийную политику, — на этот счет у меня нет никаких сомнений.
( Read more... )
Но скоро вы с этим покончите. Вы и не хотели в это впутываться — это, слава богу, достаточно ясно! — но не могли выпутаться. Через несколько дней вы с этим покончите, и тогда вам можно будет, подвергнувшись окуриванию, вновь заняться своим прямым делом, вернуться к чистой и здоровой жизни и опять стать самим собой — человеком, который счастлив — и при этом приносит пользу.
Я знаю, следовало бы закончить письмо какой-нибудь пустопорожней болтовней, чтобы умилостивить вас и в знак извинения за все эти упреки, но, кажется, я этого не сделаю.
Я справлялся и узнал, что Мицикури приедет только завтра вечером. Я буду начеку и еще раз позвоню по телефону, потому что непременно хочу его видеть.

Всегда ваш
Марк,

Р. 8. 4 ноября. — Пора бы мне усвоить и запомнить, что нечестно и несправедливо винить род людской в каких бы то ни было его действиях и поступках. Ведь человек не сам себя создал, не он сотворил себя таким, каков он есть, он — просто механизм, орудие, действующее под влиянием внешних сил; они ему никак не подвластны, он не может выбрать или отвергнуть какую-либо из этих сил, он действует чисто автоматически и так же мало может распоряжаться и повелевать своим разумом, как и своим желудком, который получает пищу извне и справляется с нею по своему усмотрению, не внемля ни подсказкам, ни тем более приказам своего владельца; поэтому, что бы ни сделала машина, включая так называемые подлости и преступления, — все это сделано не кем иным, как ее создателем, и он один за все в ответе. Пора бы мне научиться не критиковать род людской и не смеяться над ним, но жалеть его; я бы и научился, если бы не так сильно было влияние старых привычек на механизм моего «я». С превеликой досадой ловлю я себя на том, что восхваляю Рузвельта как незапятнанную личность и осуждаю запятнавшего себя президента Рузвельта, хотя и знаю твердо, что никакие его мысли, слова и поступки не заслуживают ни хвалы, ни осуждения, ибо он лишь беспомощная и безответственная кофейная мельница, приводимая в движение рукою господа бога.

i feel, you choose to go blind,
it drives me out of my mind,
but i'll sing dumb,
let'em all come,
your hunt is lucky, sure find.

i feel, that feeling of this kind
makes me a horse with fetters bind,
a silent pose,
and so it goes,
and drives me out of my mind.

- Сижу, понимаешь, в хорошей компании, и вдруг...
- Погоди, когда это?
- Ну на днях, неважно – не детектив же... Так вот, сижу, только налил по второй, и вдруг...
- А что пили?
- Да погоди ты! Ну, вино - ты же знаешь, я водку не уважаю.
- А на моей памяти немало вылакал.
- Так... обстоятельства вынуждают... Да ты не мельтеши перед глазами, дай рассказать. Так вот, налил по второй, вилкой подцепил, и вдруг...
- Что подцепил?
- Да что было, то и подцепил! Ну при чем тут это?!
- Ну как же! Белое вино любит рыбу и ткемали, красное – мясо и аджику. Понимать надо.
- Спасибо, америку открыли. Ты дашь мне хоть слово вставить в свою собственную историю?!
- Помогаю тебе, дураку, – рассказывать не всякий может. Самое главное упустить очень даже легко.
- Так о чем это я? Да, так вот, налил по второй и подцепил, значит, вилкой, и вдруг...
- Да ты же говорил уже!
- Разве? Запутал ты меня. А конец ты тоже знаешь?
- Ну не точно, но предположить можно. Звонок в дверь – попросили чего-нибудь – ты дал. Под конец, напились, наверно.
- А вот и не напились! Один я был.
- А говорил, в хорошей компании...
- Лучше уже и не будет.

© Слава Месхи

to whom it may concern

ნაცები,
ნაცემი კაცები,
ქალები
ცრემლნატირალები,
ნათელი გონებით
და მეგაფონებით,
დადიან, დგანან,
საკნებში წვანან,
უბერავს ნაცნობი
ქარი და უცნობი,
შავნიღბიანები,
თეთრნიღბიანები,
ამბოხი, ტანკები, აეროპლანები,

მშვიდობიანი და გულკეთილი
ნაწილობრივ კი გადაკეტილი
მესხი მელექსე კვლავ ელოდება,
დუღილს მორჩება და დაღვინდება.

Ющенко включен в сборную России для подготовки к Олимпиаде-2010
Россия и Норвегия обсуждают раздел Артека
Каннский фестиваль отказался под угрозой срыва
Свиной триппер заразил около 10 тысяч человек
Новый любовник - Зыкина моложе его на 40 лет

depth - 27m, water level - 8 m from the bottom.


Clara Belle (& Ukulele) - "Oh Well..."

Моя научная карьера началась с изучения книги британского логика Arthur Prior (1914-1969) "Past, Present and Future"
До и, особенно, после этого я прочел много книг, пытаясь найти хоть какую-нибудь связь, кроме формальной, конечно, между этими понятиями.
Оказалось, что надо прожить много, увидеть много, чтобы понять то, что прочел много лет назад.

Причем, чтобы понять настоящее, небходимо, но не достаточно, знать прошлое.
А это самое прошлое, надо знать по свидетельствам современников, желательно гениальных, т.к. каждое настоящее начинается с переписывания прошлого.

В качестве иллюстрации приведу 16-ю главу "Белой гвардии" Булгакова, в которой легко можно найти современные майданы, ющенки, и пр.

Многая ле-ета. Многая лета,
Много-о-о-о-га-ая ле-е-е-т-а...
вознесли девять басов знаменитого хора Толмашевского.
Мн-о-о-о-о-о-о-о-о-гая л-е-е-е-е-е-та... -
разнесли хрустальные дисканты.
Многая... Многая... Многая... -
рассыпаясь в сопрано, ввинтил в самый купол хор.
- Бач! Бач! Сам Петлюра...
- Бач, Иван...
- У, дурень... Петлюра уже на площади...
Сотни голов на хорах громоздились одна на другую, давя друг друга, свешивались с балюстрады между древними колоннами, расписанными черными фресками. Крутясь, волнуясь, напирая, давя друг друга, лезли к балюстраде, стараясь глянуть в бездну собора, но сотни голов, как желтые яблоки, висели тесным, тройным слоем. В бездне качалась душная тысячеголовая волна, и над ней плыл, раскаляясь, пот и пар, ладанный дым, нагар сотен свечей, копоть тяжелых лампад на цепях. Тяжкая завеса серо-голубая, скрипя, ползла по кольцам и закрывала резные, витые, векового металла, темного и мрачного, как весь мрачный собор Софии, царские врата. Огненные хвосты свечей в паникадилах потрескивали, колыхались, тянулись дымной ниткой вверх. Им не хватало воздуха. В приделе алтаря была невероятная кутерьма. Из боковых алтарских дверей, по гранитным, истертым плитам сыпались золотые ризы, взмахивали орари. Лезли из круглых картонок фиолетовые камилавки, со стен, качаясь, снимались хоругви. Страшный бас протодиакона Серебрякова рычал где-то в гуще. Риза, безголовая, безрукая, горбом витала над толпой, затем утонула в толпе, потом вынесло вверх один рукав ватной рясы, другой. Взмахивали клетчатые платки, свивались в жгуты.
- Отец Аркадий, щеки покрепче подвяжите, мороз лютый, позвольте, я вам помогу.
Хоругви кланялись в дверях, как побежденные знамена, плыли коричневые лики и таинственные золотые слова, хвосты мело по полу.
- Посторонитесь...
- Батюшки, куда ж?
- Манька! Задавят...
- О ком же? (бас, шепот). Украинской народной республике?
- А черт ее знает (шепот).
- Кто ни поп, тот батька...
- Осторожно...
Многая лета!!! -
зазвенел, разнесся по всему собору хор... Толстый, багровый Толмашевский угасил восковую, жидкую свечу и камертон засунул в карман. Хору в коричневых до пят костюмах, с золотыми позументами, колыша белобрысыми, словно лысыми, головенками дискантов, качаясь кадыками, лошадиными головами басов, потек с темных, мрачных хор. Лавинами из всех пролетов, густея, давя друг друга, закипел в водоворотах, зашумел народ.
Из придела выплывали стихари, обвязанные, словно от зубной боли, головы с растерянными глазами, фиолетовые, игрушечные, картонные шапки. Отец Аркадий, настоятель кафедрального собора, маленький щуплый человек, водрузивший сверх серого клетчатого платка самоцветами искрящуюся митру, плыл, семеня ногами в потоке. Глаза у отца были отчаянные, тряслась бороденка.
- Крестный ход будет. Вали, Митька.
- Тише вы! Куда лезете? Попов подавите...
- Туда им и дорога.
- Православные!! Ребенка задавили...
- Ничего не понимаю...
- Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому, бо тут вам робыть нема чого...
- Кошелек вырезали!!!
- Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чем же здесь попы?
- Выбачайте.
- Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.
- Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить. Самый раз...
- Я на вашей мови не размовляю.
- Душат женщину, женщину душат...
- Га-а-а-а... Га-а-а-а...
Из боковых заколонных пространств, с хор, со ступени на ступень, плечо к плечу, не повернуться, не шелохнуться, тащило к дверям, вертело. Коричневые с толстыми икрами скоморохи неизвестного века неслись, приплясывая и наигрывая на дудках, на старых фресках на стенах. Через все проходы, в шорохе, гуле, несло полузадушенную, опьяненную углекислотой, дымом и ладаном толпу. То и дело в гуще вспыхивали короткие болезненные крики женщин. Карманные воры с черными кашне работали сосредоточенно, тяжело, продвигая в слипшихся комках человеческого давленного мяса ученые виртуозные руки. Хрустели тысячи ног, шептала, шуршала толпа.( Read more... )

Pyramidal Orchid


Forest Peony


Daisy (Bellis)

старушка нищая, моя таможня,
сегодня пропусти, и до заката дня
я завтра принесу - сегодня я порожний,
старушка - пропусти меня.

не обещай мне милости от Бога,
сегодня занят он - ему не до меня,
не до тебя, и уж давно тревога
за малый люд не вызовет огня.

не понесется рокот недовольный
по переулкам узким городским,
он куплен, и удобный путь окольный
прокатит платный гнев и задохнется им.

старушка нищая, сегодня пропусти,
и мне сегодня хочется просить,
я слышал, он прощает - ты прости,
а я просить не в силах - буду пить.

© Слава Месхи

პურის მოთხრობა

კიდობანი

ბავშვობაში, კარს რომ გავიჯახუნებდით და უფროსებზე გამწყრალები შინიდან წავიდოდით, დედა მოგვაძახებდა ხოლმე - სად მიდიხართ, თქვე სულელებო, აქ მოგიყვანთ კიდობანიო.

პურის კიდობანს გულისხმობდა.

მართლაც, მოშიებულებს, უკან მობრუნებულებს, ვინ იცის, ჩუმად რამდენჯერ აგვიხდია ჩვენი კიდობნის სახურავი, ვინ იცის, რამდენჯერ გავბრუებულვართ იქიდან ამოჩქროლებული პურის სურნელით, რამდენჯერ მოგვიბრუნებია შიმშილისაგან გადალასლასებული გულები.

...

მას შემდეგ დიდი დრო გავიდა, თითქმის ორმოცდაათი წელი და შარშანდლამდე არც კი ვიცოდი, სად წავიდა ის ჩვენი პურის კიდობანი. შარშან, სოფელში რომ ჩავედი, ისეთი ძანძახი დამხვდა, რეზინის ჩექმებს დავუწყე ძებნა, ვერსად ვიპოვე და ბოლოს, სხვენში რომ ავედი, ერთ ბნელ კუთხეში ჩვენი კიდობანი არ დავინახე?!

მივედი ნაღვლიანი ღიმილით ავხადე და შიგ ჩავიხედე.

ნეტავი კი არ ამეხადა... რაღა არ დამხვდა შიგ: ნამგლის პირი, ჯაჭვის ნაწყვეტი, დაშლილი დუქარდი, გატეხილი ქასური, ძველი სადგისი, რქის სათითურები, ქაშანურის ნატეხარი...

ვიდექი, დავჩერებოდი იმ გამოუსადეგარ ნივთებს და რატომღაც მაგონდებოდა ერთი ძველი ლექსი, რომელიც ბალღობის მერე აღარსად გამეგონა:

თებერვალი ბერავდაო,
მარტი კაბას კერავდაო,
აპრილი გაჩქარებული
სახნის–საკვეთს კვერავდაო...
თითქოს მესმოდა ცაში აჭრილი ტოროლების გაბმული წკრიალი, მწყრის „ქვიტკირი” და გუგულის „კაფე–თესე”, უეცრად გავიგონე ტკბილი, ძარღვეების „ოროველაც”:

შენი ჭირიმე გუთანო,
მაგ შენი მრუდე ყელისა,
შენა ხარ პურის მამყვანი,
დამძველებელი ქერისა...

და რაღაც სასწაულის ძალით, დავინახე ხევგაღმა, ფერდობზე გაბაწრული გუთნეული თავისი გუთნისდედითა და მეხრეებით, ღირღიტითა და სახნის–საკვეთით, ჯამბარითა და ხარ–კამეჩით...

იმ ბნელ სხვენში, როგორც კინოთეატრის ჩაბნელებულ დარბაზში, ერთმანეთს ენაცვლებოდა ნიავს აყოლილი მოკურფღლავე ჯეჯილები, მზეკაბანით ჩაგვირისტებული დაპურებული ყანები, ნამგალი და ცელი, ფიწალი და არნადი, წისქვილი და თონე.

ზოგჯერ გაიელვებდა დიდი ხნის წინათ გარდასულ, საყვარელ ადამიანთა სახეებიც, იმათი მზეზე გახუნებული თავშლები, სპეტაკი ხილაბანდები, ნაბდის ქუდები, მატყლის თეთრი წინდები...

ისინი, რახანია, წასულიყვნენ, სათითაოდ გაყრეფილიყვნენ და თან წაეღოთ დაკოჟრილი, მაგრამ მაინც ლბილი და ალერსიანი ხელები, მტკივანი სახსრები, შუქდაკლებული თვალები, გატეხილი გულები.

მათთან ერთად გამქრალიყო კალო და კევრი, ხარი და გუთანი, ტაბიკი და აპეური.

განელებულიყო ფქვილის ამბრისა და პურის კიდობნის სურნელი, დავიწყებას მისცემოდა უამრავი სიტყვაც და მართალია, მიწა ისევ იმოსებოდა მწვანე ბალახით, ისევ ჭიკჭიკებდნენ და უსტვენდნენ ჭრელი ჩიტები, მაგრამ ახლა იმათ სახელები აღარ ჰკონდათ ― უსახელოდ ყვაოდნენ, უსახელოდ ჭიკჭიკებდნენ.

წასულიყვნენ და თან წაეღოთ იმ ბალახების, ყვავილებისა და ფრინველების სახელები, წაეღოთ მთელი ის ტკბილ–მწარე ცხოვრებაც და ახლა მხოლოდ აქ, ამ ბნელ სხვენშიღა დარჩენილიყო მისი უსიცოცხლო ნაწყეტები.
...

წაიკითხეთ –> http://meskhi.net/puri.htm

მთავარსარდელი

Заблуждения масс является общественным мнением.
Заблуждения единиц – прозрением.

- А он кто, вообще? Ну, в смысле, по жизни, где работает?
- Да черт его знает, работает где-то...
- Ну, делает-то что, чем занимается?
- Да черт его знает, он же утром уходит а вечером приходит. А так, в выходные-то, по дому занимается.
- Ну а профессия, ну, в смысле, специальность у него какая?
- Да черт его знает, есть какая-то, раз нужен кому-то.
- Да как же так, неужели он про свою работу ничего и не рассказывает?
- Отчего же?! Вот, недавно на экскурсию ездили – фотки привез. И рассказывал все, рассказывал. Нет, этого у него не отнять – он все расскажет, за милую душу.
- Ну?
- Чего, ну-то?
- Чего рассказывал?
- А чего рассказывать – фотки-то вот они, и так видно. Ну, шашлыки жарили, достопримечательности всякие рассматривали - ясное дело.
- Так он, может и не работает вовсе, а так... в мафии какой-нибудь... у них и деньги есть, и фотки эти, и экскурсии, опять-же...
- Нет, нет, это уж точно нет... это... я уж точно знаю!
- Да откуда-ж знать?
- Работает он, работает – это уж точно. Понимаешь, по деньгам видно. На мафию не тянет.

© Слава Месхи

ты мне ещё не всё сказала,
прохладных губ печальный шепот,
напомнил тёмный створ вокзала,
чужих и чуждых мерный ропот.

подружка верная ― пиала,
ты мне ещё не всё сказала,
до самых губ полна вином,
я пил и думал об ином.

я думал жизнь продлится вечно,
а на пути таких как ты...
их будет много ― и беспечно
я позабыл твои черты.

теперь губами припадая
к шершавой глине юных дней,
я снова чувствую ― живая.
струится жизнь как прежде в ней.

© Слава Месхи

გლიცინია


მურად მთვარელიძე

( Read more... )

я одеваюсь в холод безразличия,
я забываю правила, приличия,
картошкой с луком утоляю голод,
вино стучит в груди как тяжкий молот,
я снова молод.

а может, как всегда, мне только кажется?
ведь все вокруг кричат, но кто отважится
сказать, что истина посередине,
которой нет сегодня и в помине,
как соли в дыне.

а впрочем все это не так уж важно,
когда на все цена есть ― все продажно,
не хочешь ― не плати, проходишь мимо,
ведь мимо велико, необозримо,
едино, неделимо.

© Slava Meskhi

я прожил долгую (по средневековым понятиям, где мы сейчас и находимся) жизнь.

трезво (ха-ха-ха!!!) оценивая пройденный путь я понимаю, что (1) пол-жизни я выпендривался перед самой главной женщиной моей жизни (до сих пор не знаю, произвело ли это на нее какое-либо впечатление), (2) а вторую половину потратил на размышления о том, что надо сделать, или не сделать, чтобы не замарать свое имя - маленькое, известное лишь узкому кругу, но свое.

по ходу я доказывал теоремы, писал программы, стихи и рассказы, ходил в горы, рестораны и забегаловки, делал шрифты, чистил картошку, стирал подгузники, выносил мусор, покойников и не выносил демонстраций - но все это происходило либо по причине (1) либо по причине (2).

мои бабушки и дедушки жили и умерли в Тбилиси, мои родители похоронены здесь, мои дети и внуки родились и живут в моем городе, но я не понимаю как может жить в Тбилиси Миша после того, как его канцелярию исписали надписями "Михо зайчик", "Уходи".

old thing - голубушка, дружок.

так определяет эту простую словесную комбинацию словарь - мало что понимающий в эмоциях, да и вообще... мало что понимающий.
а вот, надо же - попал в точку.

этот маленький шкафчик стоял у моего ослепшего деда в изголовье, он хранил в нем пенсию, старые карточки и сложную аппаратуру для набивания папиросных гильз табаком.

сейчас я сам дед, и этот шкафчик мой.

надеюсь, мой внук тоже положит туда что-нибудь...

Из дверей редакции Сантьяго глядит на проспект Такны, и во взгляде его нет любви: тонущие в тумане серенького дня машины, разнокалиберные блеклые фасады, каркасы неоновых реклам. Когда же это так испаскудилась его страна, его Перу? На проспекте Вильсона меж замерших перед светофором машин с криками мечутся мальчишки-газетчики, а он медленно шагает к Кольмене. Понурившись, сунув руки в карманы, идет он словно под конвоем прохожих - все в одну сторону, к площади Сан-Мартин. Он сам, Савалита, - вроде Перу, с ним тоже в какой-то момент случилась непоправимая пакость. В какой же это момент? - думает он. У дверей отеля "Крийон" к ногам его жмется, лижет ему башмаки
бездомная собака. Пошла вон, может, и ты бешеная? И с Перу, думает он, и с Карлитосом, и со всеми. Выхода нет, думает он. На автобусной остановке - длинный хвост; он пересекает площадь и видит за столиком бара "Села" -здорово, старина! - Норвина - присаживайся, старина, - плотно облапившего высокий стакан, подставившего ногу чистильщику ботинок, - выпей со мной. Норвин вроде бы еще не пьян, и Сантьяго садится, показывает чистильщику, чтоб занялся и его башмаками. Сейчас, сеньор, сделаем в лучшем виде, сеньор, в лучшем виде, как зеркало будут.


Марио Варгас Льоса
Разговор в "Соборе"